Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
Итак, можно сказать, что «огонь», «пламя», «горение» репре-
зентируют в повествовании горнило означивания, поглощающее
тело субъекта, [место], где реализуются распределение и переплавка различий, этих «враждебных элементов», упоминаемых в
«Числах», этого «текучего, назойливого заклинания» гласных
(то же в 3.55: «назойливое заклинание из следующих друг за другом гласных»), где исчезает субъект, неспособный конституировать себя: «и в этой игре меня использовали как одну из фигур, я
был для нее просто крупицей, вызванной, пущенной в ход…». Еще
один скачок: можно обнаружить эти враждебные элементы в
«Ведах» под именем ari — (неблагоприятный), внутреннего врага
поэтического труда, который делает из текстового поля испыта-
ние сил, вооруженную битву, состязание (X. 79, 3). Как зона
борьбы и гибели, декомпозиции и рекомпозиции это наиболее
скрытая от означивающей деятельности область, которая труднодоступна для науки и которая не перестает завораживать идеологию (религию): «3.55…борьба с ее скачками инверсий, порождений…»; «3.19. Материя, все более дифференцированная, жгучая, не прекращающая обжигаться собственным пламенем…»
Это то же пламя, которое алхимики назвали восстановителем металлов и элементов, то же, что заворожило Фауста и Гете.
Пересечение этой зоны жгучего порождения, предшествующее «гимну», приводит к непреодолимому противоречию между
светом и мраком, знанием и неведением, верхом и низом, жизнью
и смертью, поэзией и «безумием»: «две невидимые функции: мы
были на белом ПУТИ, ОПУСКАЛАСЬ ночь», и это открывает
«сверкающую глубину воздушного простора», рассвет. С самого
начала вокальный рельеф слова air [«воздух»], уже установившийся в первом эпизоде, вводит в текст пространство, отличное
от только что преодоленного пространства горнила. Это зона
(aire) атмосферы (воздуха [air], которым дышат), музыки (духа
[air] музыки); это сосуд, гнездо, направление ветра (aire), блуждание (erre) во времени (ère), горемыка (hère), «impression»
[«впечатление»]… Порождение временной и телесной структуры
завершилось; теперь мы там, где «словно преграда обрушилась,
словно вырвали корень» (3.55), видя и слыша произведение, которое его производитель приносит как дар времени. Результат —
сверкающий воздух. Это также заря, свет, Uşas санскритских
гимнов, которые издавна воспевают «светлое начало, озаряющее
людей и вещи» (śukrásadman «центр которого — бриллиант», VI.
47,5). Нет ничего общего между сиянием зари и светом разума.
Порожденный поглощением любой поверхности — телесной или
рассудочной — Uşas означает в санскритском тексте благо, дар,
богатство, объект наслаждения, но также и продолжительность жизни, потомство и даже поэтический дар. Для сакраль-
221
Порождение формулы
222
ного поэта богатство — это свет, отсюда постоянный эпитет citrà.
Это транзитивный, излучающийся свет, он кладет конец мраку
(«ночи») и вражде. Он описывает формулу, т. е. продукт речи,
уже принятый субъектом после пересечения зоны продуцирования заклинаний и выхода в избыточность, где ему не было места.
Как только эта избыточность, эта бесконечность поглощаются
формулой, генотекст становится объектом удовольствия, даром,
которые могут служить и коммуникации, поскольку излучаются
на других. Удовольствие становится объектом, «спектром, который отбирал и распределял роли», становится даром: «можно
было подумать, что все прислушивалось и соприкасалось» (3),
т. е. все было наполнено слушанием, смыслом, коммуникацией.
«Можно было», если отвлечься от порождения, отказаться прочитывать секрет иллюзорно коммуникативной формулы, разрываемой условным наклонением, как признак бесконечного генотекста. Но если это «сияние», каковым является фенотекст, —
это дар, то оно также и жертвоприношение: оно сопровождается
«медлительностью, торжественностью с участием разрозненных
фрагментов». Это момент ритуала, когда телом жертвуют во имя
лица («мое собственное тело, превратившееся в лицо»), порождением во имя «продукта». Заря, «столб зари» (Amûd al-Sobh),
«свет», «столб хвалы», «свет зари» в манихейской и персидской
мифологии указывают на одну и ту же функцию вспышки, излу-
чения, зоны перехода, где тело отрывается от разума
В такой частотности «света» в фенотексте прочитывается
тесная связь между трудом, называемым поэтическим, и ритуалом жертвоприношения: это дар, приносящий в жертву то, что он
предлагает, акт, продуцирующий даримое, однако приглашающий получателя не воспринимать его как объект наслаждения, но
реконструировать сам акт его продуцирования в плюральности,
также приносимой в жертву запуском объекта в обращение. Отсюда в «Ведах» такие формулы, как: «Uşas — это знамя жертвоприношения», «Uşas ведет к жертвоприношению» и др., — а также ориентация гимнов заре на ритуал. Заря здесь также уподобляется молоку священной коровы, что после порождения
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
удерживает повествование в рамках формирования, формулирования. Сохраняя один и тот же смысл, в других местах ведийского текста «свет» предстает как молодая женщина, обнажающая
грудь; он наделен всеми атрибутами женственности: супруга, любовница, сестра, часто связанная с братом сексуально, из чего
образуется инцестная пара Заря — Ночь, противоположная греческому инцесту, когда отец скрывается за телесной оболочкой
матери, что противостоит отцовской паре Небо— Земля. Пару
1
.
1
Corbin H. Terre céleste et Corps de résurrection. P. 192–202.
Заря–Ночь мы обнаруживаем и в «Числах»: «Мы оказались на
белом пути, опускалась ночь». Следует ли полагать, что всю направленность письма, характерную для модерна, можно индексировать как двойственность Заря — Ночь и этим жестом стереть
внешний вид говорящего субъекта и линейного значения, равно
как и сексуальное подчинение «Самого» «Самому», чтобы, восстанавливая фундаментальную плюральность, в поисках женщины не-матери найти единственную радикально «другую» женщину-сестру? Будет ли большим риском прочитать загадочное заглавие Лотреамона Les chants de Maldoror [«Песни Мальдорора»]
одновременно как mal d'aurore [«предрассветную боль»], т. е.
жертвоприношение, скорбь, приходящую с рассветом, как поэтический дар, и как mȃle d'aurore [«муж зари»] — сладостный союз
мужчины с песнью-зарей, который лишь один может отвлечь его
от платонической дружбы с себе подобными, с мужчинами («Господь впустил педераста») и /или от семейной сублимации тела
матери? В «Аврелии» Малларме близок к тому же, затрагивает ту
же материю, когда восторгается драгоценным камнем, изящной
1
вещью, бриллиантом
. Именно как «бриллиант» (brillant) можно
прочитать «блестящий» вокальный рельеф в третьем эпизоде из
«Чисел»; в конце книги мы находим этот драгоценный камень как
образ пространственного, множественного, пламенеющего, глубинного текста: (4.100.) «…камень, который вовсе не камень, пересеченная множественность, прочитанная, заполненная, истертая, испепеленная и отказывающаяся замкнуться в своем кубе и в
своей глубине…
».
Подведем итоги. Место фонтанирования песни, текста — это
место перехода: «(3.55) …Между цементом и водой, между напором и ирригационной сетью…» Проблема заключается в том, чтобы переступить поверхность рационального понимания и, не рухнув, войти в песнь, которая становится видимым проявлением
невидимого объема, в котором разворачивается, дробится, дифференцируется бесконечность генотекста — следствие и причина
песнопения. Проблема в том, чтобы пройти сквозь стену платоновской пещеры как основания идеи, сквозь стену языка — матрицы
понимания, знания и истины, чтобы одолеть и разрушить ее. «(3.55)
Словно перескочили через преграду, словно вырвали корень, такое
произошло после этого переворота и вторжения…» Помешать
своду вновь закрыться— своду метафизической пещеры — и выйти
за его пределы в активное распределение бесконечности означающих. Это единственный способ действия, невидимый, пока существует свод, и впервые делающий его видимым. Который впервые
обозначает его как закрытость, устанавливает ему пределы и ко-
223
Порождение формулы
1
Mallarmé S. La dernière mode, le bijou. Op. cit.
224
нечный характер. Таким образом, текст, оставаясь в актуальном
языке, должен пройти сквозь стену языка-знака, эту отражающую
поверхность, поскольку только он может снять завесу с внешнего,
которое иначе остается невидимым. Пройти и испепелить ее, чтобы помешать ей превратиться в не прозрачную поверхность или закрыться под сводом. Навсегда за стеной, но в этом навсегда вечно
преодолевая ее («стена воды»), этот грот остается видимым. Тогда
то, что из-под свода имело вид удаления покровов, теперь представляться всего лишь акциденцией (3.55), «элементами, которые
кажутся все выше, но и ближе сквозь невозможность понять этот
новый появившийся объем, этот выход за пределы закрытого свода, невидимого отсюда —».
Такая эмердженция формул генотекста продолжается на про-
тяжении всей книги — это слово следовало бы заключить в кавычки, поскольку на самом деле речь идет о «книге», не имеющей
начала (т. к. продолжает другую — «Драмы») и никогда не заканчивающейся (т. к. приостанавливается вместе с остановкой руки,
держащей перо). Третий эпизод всего лишь резюмирует эту эмердженцию, которую другие эпизоды подхватывают, оркеструют,
развивают. Как раз в этом эпизоде, в том самом месте, где огонь
превращается в свет, где светятся столкновения в плюральности
означивания, роняя текст как остаток предшествующего ему сгорания,— именно здесь появляется нотация гласных — именно эта
нотация, — освобождающаяся от смысла в силу его бесконечного
порождения: I-O-U-A-I. Именно теперь, «с приближением конца, с замиранием последней протяжной ноты (I)», — обратимся
в по следний раз к сонету о гласных: «красное i», еще пылающее
жаром «i» — впервые появляется китайский иероглиф:
личающийся». Остановка времени, молчание, пробел прерывают
маркированные дифференциалы. Таким способом пространство
пробела заставляет заметить себя и в свою очередь вписывается в
означивание. Пространство пробела, которое, однако, не пустота,
поскольку это бесконечность — маркированная и маркируемая,
дифференцированная и индексируемая, — которую дифференциал пытается ввести. В результате генотекст решительно расши-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ряется, по скольку в нем обосновывается иной язык, радикально
удаленный от французского. Читатель сталкивается с незнакомым
письмом, которое внезапно вырывает его из привычной вокализации его информационной системы, где атрибутирование морфемам един ственного смысла мешает прочтению текста и отсылает
к двойному фону, к «пылающей глубине», на которую указывает
начало эпизода и которая оказывается тем местом, где вступает в
действие иероглифиче ское письмо. Ведь звук I, на котором останавливается формула, бесконечно лишенная смысла (I-O-U-I-A-I),
если расшифровать его как означивающий дифференциал, мо-
i, «от-
жет уверенно использоваться применительно ко многим другим
элементам в тотальности существующих языков. Однако текст
организует эту тотальность как бесконечность в одной точке и,
следовательно, он выбирает, чтобы гравировать (граммировать —
[записать посред ством грамм]) специфику своего функционирования, письмо, законы которого наиболее близки его собственным:
китайский иероглиф. Действительно, означивающий дифференциал I в китайском языке может применяться к плюральному аппарату, который сам по себе есть текст. Это «I», записываемое
иероглифом
, «означает» отличающийся, но «располагает»
двумя компонентами: поле и совокупность и «репрезентирует»
«человека, поднимающего руки в жесте самозащиты или уважения». В «Числах» нет намерения проследить долгий путь преобразования «поля», «совокупно сти» и «обороняющегося или почтительного человека» в значение «отличающийся». Оно, конечно,
заключается в том, чтобы маркировать с помощью дифференциала, пустого для «логоцентриче ского» читателя, а потому эксплицируемого и конкретизируемого в данном случае незначимым, но
плюральным иероглифом, разрыв между непрерывным, линейным
чтением и прочитыванием «бесконечно малых», иными словами,
разрыв между поверхностью «говорения» и тем объемным тиглем,
где порождается текст. Далее в «Числах» (2.88) прочитывается
текст пробела, который вписывается в бесконечное пространство
пробела. Сам китайский иероглиф, обозначающий «текст», указывает на то, что в языке нужно проделать нелегкую упорядочивающую работу, чтобы начертать литеру: слово «текст» записывается
сочетанием иероглифов, имеющих значение речь [
(оба вместе означают «урок») и буква [
]. С другой стороны, звук
], хлыст [ ]
I, за который зацепляется первый иероглиф в «Числах», может в
записи также означать число 1, и тогда изображается одной чертой: один, первой меткой на бесконечности означивания. Далее мы
читаем: (3.55) «…зацепившись за одну-единственную приглушенную ноту, за след, процарапанный как I…». Описание, которое вызывает представление о процессе зарождения текста.
Неоднократно повторяясь в тексте, иероглиф появляется,
чтобы поменять местами фенотекст и генотекст или развернуть
числовую игру означающих. Такая функция исчисления, которую мы определили выше, находится в том же поле, что и функционирование иероглифа. М. Гране подчеркивал важность того,
что он называл «одной из основных особенностей китайского
мышления, а именно: чрезвычайно уважительное отношение к
числовым символам, которые сочетаются как угодно при обозна-
1
чении любого количественного понятия»
. Китайское число —
225
Порождение формулы
1
Granet M. La pensée chinoise. P.: Albin Michel, 1934. Ch. III. P. 149.
226
это не цифра: оно не количественно, но указывает на определенное различие в бесконечном и тем самым упорядочивает, ритмизирует, комбинирует; оно меньше, чем ничто, поскольку лишено
смысла, и больше, чем бесконечность, поскольку годится, чтобы
маркировать любые классификации, любые ритмические прогрессии, гармонию. Цифра нужна для счета, в то время как чи-
слом называются «циклические знаки, задуманные для обозначения не разрядов, а мест, и напомнающие скорее об аранжировке,
1
чем об итоговой сумме»
. Эти «числа» китайской космогонии
размещаются в той же зоне представлений, куда мы вставили
дифференциал: пространство, которое иероглиф очерчивает такой языковой практикой, которая не ограничивает факт порождения бесконечности.
Итак, текст — это шарнир, разделяет и связывает простран-
2
ство чисел с другим — пространством лингвистических знаков
.
Точка за точкой он переносит одно в другое — порождение в
формулу.
«(4.48) Проблема заключается в следующем: как трансформировать, точка за точкой, одно пространство в другое, несовершенное прошедшее время глагола в настоящее время, и как самому включиться в эту замену — … прикоснуться к гранулированной энергии, к поверхности порождения и уничтожения…»
В этой точке не остается места даже для малейшего слова, потому
что это «бесконечность, рассеянная повсюду, без всякого усилия», «пустота → искра → точка → звук → сияние → семя» (4.56),
«то, что было названо сакральным, загадкой, тайной» (4.56).
Фраза как семантическая единица. Именное
предложение. Означивающий комплекс
как текстовая единица
Обмены с помощью речи основаны на словах в их
повседневном (внешнем) употреблении, поскольку они
1
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
Ibid. P. 160.
2
Это раздвоение слова на множественность и единичность и в прошлом отмечалось некоторыми лингвистами, для которых, однако, различение двух типов функционирования слова редуцировалось к различиям в интерпретации: «Исходя из гипотезы, что слово есть продукт и что оно вечно, другие придерживаются идеи множественности. Даже если слова различны, это не мешает буквам всегда быть одними и
теми же; также если различны фразы, всегда можно заметить одно и то же слово. Не
существует слова, которое было бы чем-то иным, кроме букв, ни фразы, которая была
бы чем-то большим, чем буквы и слова. В слове нет никаких букв, а в буквах нет никаких частей. У слов нет никакого существования, отдельного от фразы. На практике
придерживаются различных точек зрения; то, что первостепенно для одних, противоположно для других» (Bhartṛhari). Можно ли сказать, что тексту знакомы оба аспекта
сформулированной Бхартрихари проблемы и что он локализуется в точке перехода
от одного аспекта к другому?
рассеяны повсюду и удобны, грамматика же помещает их
в состояние изоляции, лишь имея в виду грамматические
операции. (Но) вовсе не с помощью сопряжения смыслов (слов) в соотнесении с внешним языковым обычаем
люди приобретают точные знания. Вот почему внутри —
alaukika — не существует ничего иного, кроме фразы.
Эти модели таким образом расширенного синтаксиса
остаются немногочисленными…
3.3. Только предложение имеет смысл; имя обретает
значение лишь в контексте предложения. 3.318. Предложение я понимаю — подобно Фреге и Расселу — как функцию содержащихся в нем выражений.
Бхартрихари
Малларме
Витгенштейн
И по одну, и по другую сторону слова дифференциалы обра-
зуют текст, фундаментальной единицей которого, вызывающей
эхо у дифференциала, для нас становится фраза. «Фраза, это
неопределенное построение, безграничное варьирование, есть
1
сама жизнь языка в действии»
2
, фраза как семантическая функция не является целостно-
ка
. Не подчиняясь правилам зна-
стью, разложимой на лексические, семантические или грамматические единицы. Она представляет собой процесс, дей ствие,
посредством которого смысл приобретает плотность; она не
сводится к аккумуляции смыслов произнесенных слов; она расшифровывается с точки зрения под-лежащего ей процесса порождения, прочтение которого отбрасывает язык одновременно к его арахаическому состоянию и к тому, что его дублирует в
данный момент на двойном фоне порождения, которое является
3
следствием своей собственной причины
. При такой концепции
сигнификации крупных единиц текста как процесса, представ-
ляющегося в виде формулы, становится ясно, до какой степени проект структурной семантики, где смысл считается общей
суммой единиц (сем), оказывается механистичным и далеким от
текстовой деятельности.
Фраза, которая считается единственной реальностью язы-
ка и /или местом порождения смысла, проявляет бесконеч-
1
Benveniste E. La phrase nominale // Benveniste E. Problèmes de linguistique géné-
rale. P.: Gallimard, 1966. (Рус. пер.: Бенвенист Э. Именное предложение // Бенвенист Э.
Общая лингвистика. М.: Прогресс, 1974.)
2
«Вместе с предложением мы покидаем область языка как системы знаков и по-
падаем в иной мир… Отсюда две различные лингвистики» (Benveniste E. Ibid.).
3
«Это изначальное, внутреннее слово, и то, что высвечивается резонансом, —
его иные называют sabda, и оно находят свое единство в предложении. Для них также
внутренний объект высвечивается в частях (воспринимаемого) объекта. Речь и ее объект — это подразделения единого и того же самого бытия — atman; они не существуют раздельно. Это изначальное слово, бытие которого чисто внутреннее, и которое
нужно проявить вовне, оно имеет форму и следствия, и причины» (Бхартрихари).
227
Порождение формулы
228
ность генотекста, где формируется язык. Чтобы выделить эту
функцию, присущую всем «крупным единицам» (дискурса),
мы будем искать особенности тех из них, которые, представляясь в виде «фраз», поскольку обозначают законченное (если
не окончательное) утверждение, заметнее других маркируют
свою принад лежность — в качестве лингвистических фрагментов — к бесконечному процессу означивания. Назовем этот тип
крупных единиц означивающим комплексом. Этот комплекс отличается тремя характеристиками: 1) он продуцируется между
двумя паузами; 2) его волнообразное движение имеет наполовину завершенную, наполовину прерванную форму; 3) при формировании текста он не сцепляется с последующими комплексами,
но просто отображается (в логическом смысле слова отобра-
жение) в них.
«Числа» построены из таких текстовых комплексов. Они маркируются между двумя паузами произнесения, и прочитывать их
следует с полузавершенной интонацией, эксплицитно обозначенной многоточием в конце, — который не является окончанием —
каждого комплекса. В «Числах» не используется точка, точнее,
она появляется в редких случаях, чтобы маркировать подмножество в комплексе (в первом и во втором эпизодах, когда текст
почти не организован; см. также начало эпизода 3.31 и др.). В конце каждого эпизода ставится тире, которое следует прочитывать
как акцентированное или непрерывное многоточие, маркирующее незаконченность эпизода. Таким образом, многоточия и тире
размечают текст, и вместо того чтобы сцеплять фразы, они разделяют комплексы на изолированные блоки, которые отображаются один в другом, не составляя пары.
Мы проводим четкое различие между означивающим комп-
лексом и предложением, постулируя — и дальше приводится первое доказательство постулата, — что минимальной единицей
(или, если угодно, минимальным высказыванием) фенотекста является означивающий комплекс, тогда как предложение есть минимальная единица коммуникативного дискурса.
Означивающий комплекс — это синтаксическая группа
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
стоящая из модифицирующего Мₐ и модифицируемого Мₑ, где
конститутивным членом является модифицируемое Мₑ. Под конститутивным членом понимается тот, который выполняет синтаксическую функцию группы в тексте как множестве. Означивающий комплекс, так сказать, направляет к этому множеству свой
детерминированный элемент и вследствие этого приобретает
синтаксическую функцию, аналогичную выполняемой в прида-
1
Kurylowicz J. Les structures fondamentales de la langue: groupes et proposition
[1948] // Kurylowicz J. Esquisses linguistiques. Wroclaw–Krakоw, Zaklad narodowy im.
Ossolinskich, 1960.
1
, со-
точном предложении. Однако в литературном тексте главное
предложение, предполагаемое этим придаточным, может отсутствовать, так что означивающий комплекс уподобляется придаточному, которому не хватает главного, присоединенному не к
пустоте, но к бесконечности отсутствующих здесь означающих,
которые должны «порождаться» для того, кто читает текст. Так,
можно сказать, что «Бросок игральных костей» Малларме состоит из означивающих комплексов, которые никогда не заканчиваются фиксированными предложениями с четкими границами;
они словно наколоты на пустую страницу, созданные модифицированным Мₑ, которое останавливается на краю пустоты, не получив предикатов для своего закрепления.
«Un coup de dés
Mₑ Мₐ
jamais
Мₑ Мₐ
quand bien même lancé dans des
circonstances éternelles»
Mₑ Mₐ
du fond d’un naufrage
……………
В синтаксическом отношении роль модифицируемого Мₑ мо-
жет принять существительное, которое в качестве модифицирующего Мₐ требует прилагательного, либо прилагательного или
глагола, требующего наречия, либо глагола, модифицируемого
косвенным падежом или предложным оборотом. Однако порядок этих категорий нарушается, когда синтаксическая группа
становится автономным означивающим комплексом — минимальной единицей фенотекста. Модифицирующий член перестает выполнять свою предикативную функцию и ограничивается
лишь функцией детерминации, которая поддается поглощению
модифицируемым членом; предикативная функция исчезает с
тем важнейшим следствием, что полученный таким образом
означивающий комплекс больше не маркирует ни время, ни субъекта, ни другую глагольную категорию; соответственно происходит номинализация Мₐ и Мₑ. Роль Мₑ чаще всего исполняет суще-
ствительное, прилагательное или именные и адъективные формы глагола: причастия настоящего и прошедшего времени,
инфинитивы. Если в означивающем комплексе глагол в личной
форме используется как Мₑ, то его временная значимость существенно отличается от той, которую он имеет во фразе (мы проследим это на примере употреблений форм неопределенной формы и настоящего времени глагола в «Числах»): он не определяет
никакого лица и находится вне темпоральной линии.
229
Порождение формулы
230
Итак, можно сделать вывод, что означивающий комплекс выполняет тройственную функцию:
1. Сцепление (когезивность): члены означивающего комплекса
и Мₑ образуют в рамках данного языка закономерную и
М
а
стабильную структуру благодаря спецификатору (флексия,
предлог и т. д. в зависимости от конкретного языка и случая),
который устанавливает грамматическое отношение Мₐ /Мₑ на
уровне фенотекста — Мₐ /Мₑ.
2. Гипер-утверждение (гипер-ассертивность): означивающий
комп лекс утверждает реальность в рамках означающего своего
соб ственного маркера.
3. Обращение в бесконечность (инфинитизация): это дополнительная функция по отношению к двум другим. Обращение в
бесконечность подразумевает, что означивающий комплекс
извлекает свой след из бытия-присутствия, чтобы посредством номинализации поместить его в плюральное означивание.
Напротив, применительно к тексту как множеству в предло-
жении именно Мₐ репрезентирует минимальное утвердительное
высказывание. Следовательно, конститутивным членом предложения оказывается Мₐ, т. е. предикат. В этом случае Мₐ, даже не
имея формы глагола, выполняет предикативную функцию.
Если глагол или связка опущены, то получается именное
предложение со всеми функциями предложения (когезивной и
ассертивной, по терминологии Бенвениста), но, кроме того, оно
уподобляется означивающему комплексу благодаря экстравременной и экстра-субъектной функциям. Однако именная фраза
остается фразой, т. е. ее конститутивным членом является Мₐ
(именное или глагольное), тогда как означивающий комплекс с
конститутивным членом Мₑ, представляет собой бесконечное
утверждение.
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
Генотекст
– прилагательное
– наречие
– косвенный падеж или
предложный оборот
Фенотекст
Мₐ Мₑ
D (детерминанта) N (имя)
МₐМₑ => Мₐ (D) Mₑ (N) ≡ Mₑ (N) … ∞
Mₑ.............................................
– существительное
– прилагательное
– инфинитив
– part. рrésent
– part. рassé
– личная форма глагола
Mₐ (Р)
∞
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]