Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
теля является язык, поможет каждому, кто пользуется этим кодом,
осознать концепт бесконечности в связи с поэтическим языком,
роль аксиоматического метода, который задает способ соединения
элементов в анализируемой предметной области.
VI. 3. Можно было бы возразить, что крайняя формализованность аксиоматического метода, с помощью теории множеств
строго описывающая отношения между элементами поэтического кода, оставляет в стороне значение каждого из них, литературную «семантику». Можно согласиться с точкой зрения, что
семантика лингвистических элементов (включая литературную
семантику) представляет собой отношения этих элементов
внутри лингви стического организма и, следовательно, поддается
математизации. Однако при современном состоянии исследований в качестве отправной точки (как имплицитные определения)
для символизации и формализации видов функций остается
использовать классиче ские способы семантического анализа
(разделение на семантиче ские поля, семический и дистрибутивный анализ).
VI. 4. Союз двух теорий (семантики и математики) влечет за
собой редукцию логики одной, семантики, в пользу другой, математики. Субъективное суждение информатора продолжает
играть важную роль. Оно не мешает аксиоматике поэтического
языка конституироваться в качестве ветви символической логики, позволяя ему преодолеть рамки силлогизма и проблемы, связанные с фразой «субъект–предикат» (проблема дискурсивной
истинности сразу же помещается в скобки), чтобы обратиться к
иным способам рассуждения. Применительно к анализу литературного текста аксиоматический метод имеет преимущество
улавливать пульсацию языка, силовые линии поля, где вырабатывается поэтический мессадж.
Использование понятий новой математики, очевидно, всего
лишь метафорично — в той мере, в какой можно установить аналогию между отношением обыденный язык /поэтический язык, с
одной стороны, и частью отношения конечное /бесконечное —
с другой.
Модификация математической логики происходит по причине различий между типами отношений, подлежащих lp и консти-
1
туирующих язык научного описания
. Первое различие, которое
бросается в глаза каждому старающемуся формализовать lp, относится к знаку «=» и проблеме истины. Они составляют основу
121
О семиологии параграмм
1
«Недостаточно просто констатировать, что один поддается записи в системе
логических символов, а другой не поддается или не поддается сразу и прямо; ведь
факт остается фактом: тот и другой ведут свое происхождение из одного и того же
источника и в основе их лежат в точности те же самые элементы. Эту проблему ставит
сам язык» (Бенвенист Э. Общая лингвистика. М.: Прогресс, 1974. С. 43).
122
интеллектуальной абстракции символической логики, математики и метаматематики, тогда как lp противится этим структурам.
Нам кажется невозможным использовать знак « = » при формализации, которая не искажает lp (по причине коррелятивных
отображений и негаций, которые в поэтическом языке организуют уровень семической манифестации, в терминологии Греймаса), и если мы его применяем, то только потому, что современная
математика (научная мысль) не располагает иной системой рефлексии. Кроме того, проблема истины и логического противоречия в рамках поэтического языка ставится по-другому. Для нас,
сформированных школой греческой абстракции, lp выстраивает
свой мессадж через отношения, которые кажутся предпосылками логических (аристотелевых) истин, но действуют вопреки им.
Тогда «разумными» представляются два рода объяснений: либо
lp (и все что называется «конкретным мышлением») — это примитивная стадия мышления, неспособного к синтезу (Леви-Брюль,
Пиаже), либо это отклонение от нормальной логики. Лингвистические данные опровергают обе эти интерпретации. Так, lp
сохраняет структуру классов и отношений (мультипликативные
сериальность и корреляции), а также группу, связывающую инверсии и реципрокности внутри элементарных группировок (которая конституирует «совокупность частей»). Следовательно,
представляется невозможным различать, как это делает Пиаже,
конкретную логику (реляционную, детскую) и логику вербальную (научной абстракции). Трудно представить себе логику вне
языка. Реляционная логика вербальна, она охватывает слово в
его артикуляции и изначальном функционировании, и хотя наша
цивилизация препятствует этим структурам в обыденном и в научном языке, она их не упраздняет: они продолжают существовать в имманентности (в том смысле, который придает этому
термину Греймас) нашего лингвистического (логического, научного) универсума.
VI. 5. Многозначная логика, которая предполагает бесконеч-
ное число значений в интервале истина–ложь (0 ≤ х ≤ 1), составляет часть в двузначной (0–1) аристотелевой логике.
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
Поэтическая логика вписывается в иную плоскость. Она сохраняет зависимость от аристотелевой логики не в том смысле,
что составляет часть последней, но в той мере, в какой содержит
ее при ее трансгрессии. Поэтическая единица строится по отношению к другой как удвоение, и проблема истины (1) ее не останавливает. Поэтическая параграмма перескакивает через 1, и ее
логическим пространством оказывается 0–2, где 1 существует
лишь виртуально. Возможно ли говорить о логике применительно
к области, где истина не является единственным организующим
принципом? Мы полагаем, что можно при двух условиях:
А. После Дж. Буля логика как наука стала частью не философии,
но математики. В результате она стремится выразить ментальные операции, не заботясь об идеологических принципах,
но обеспечивая модели артикуляции элементов в пределах
изучаемых множеств. Ассимилированная математикой, логика освобождается от обязанности «измерять путем сравне-
ния с заранее заданными стандартами» (что является одним
из недостатков современного структурализма): она отказывается быть числовой пропорцией. Следовать путем, проложенным Булем, — значит освободить логику от принципа относительной, исторически детерминированной и ограниченной
истины и выстроить ее как формализацию отношений на базе
диалектического материализма. Буль совершил прорыв, выделив символическую логику из философии и связав ее с математикой, которую он считал не наукой о «величинах», но
формализацией комбинаций. Такой демарш основывался на
констатации, что «логическая теория тесно связана с теорией
языка», который также следует рассматривать как сеть комбинаций. Эти размышления Буля повлекли за собой второй
прорыв: связать логическую формализацию с новой математикой и метаматематикой. Подобный шаг можно оправдать
открытием раздробленной, топологической сцены письма,
где поэтическая параграмма вырабатывается как двойственность по отношению к другой. Такая параграмматическая логика, которая ближе к Булю, чем к Фреге, относится к символической логике так же, как новая математика — к арифметике. Располагаясь в качестве методологии между символической
логикой и структурализмом, она может задать общие формулы, позволяющие понять частности и симметрию в рамках
закона, иными словами, контролировать их. «Невозможно
1
предвидеть радости, которые обещает этот шаг»
.
В. Более того, в архитектонике так называемой эстетической
практики логическая «истина» оказывается одновременно
имплицитной и трансгрессируемой деятельностью, которую
Фрейд уловил в следах бессознательного. Маркировать эту
деятельность, осуществляемую между полюсами вытеснения
и трансгрессии, значит действовать в области, которая хотя и
выражается только в дискурсе, связанном с истиной, в своей
активности лишь соприкасается с областью, управляемой
принципом «истина–ложь». Можно сказать, что такая «поэтическая логика» могла бы начаться как эскиз возможной
диалектической логики: ее формальная нотация и теория
статуса истины, по-разному используемые в различных
123
О семиологии параграмм
1
Boole G. The mathematic analysis of Logic. Oxford: B. Blackwell, 1948.
124
семио тических практиках, обеспечивают гарантию форма-
лизму.
Применительно к «искусству» сеть признаков такой «диалектической логики» позволит разрушить иллюзию идеалистического представления об искусстве как «угадывающей и провидческой» силе (Платон, «Филеб»). Соответственно логика, выстраиваемая как наука для понимания искусства (без редукции к
монологизму традиционного научного подхода), обращается к
его структуре, чтобы обнаружить, что всякое искусство — это
прикладная наука, которую художник разделяет со своей эпохой
(либо отстает, либо опережет ее).
VI. 6. Кажется парадоксальным, что знаки могут вести к объяснению функционирования слов. Такой опыт оправдывается тем,
что в нашем обществе слово стало разъяснением, окаменением, закованным в узы: оно ограничивает, вызывает окостенение, завершает. Удивительно, что после Рембо, Лотреамона и сюрреалистов
еще у кого-то оно смешивает пространства и вызывает вибрации,
описывающие ритм. Следовало бы преодолеть запреты рационализма и непосредственно уловить жизнь жеста, тела, магии, чтобы, наконец, вспомнить, что человек владеет языками, которые не
ограничивают его линейностью, но позволяют ощутить себя в объемном пространстве. Из этого следует новое отношение к речи: ее
привлекают (например, Арто), чтобы показать ее интегрированность с движением или колоритом. Лингвистика ставит вопрос о
слове как о «смерти» отношений, которые образуют динамическую материю языка. Будучи продуктом рационалистиче ской
абстракции и логики, лингвистика слабо ощущает необузданность
языка как движения сквозь пространство, где в пульсации своих
ритмов он устанавливает свои сигнификации. Математическая
формализация понадобится нам именно для того, чтобы, расшатав
«монологическую» науку, обнажить остов, очертание взаимодействий, в которых реализуется диалектика языка: бесконечность в непрерывных упорядоченных пермутациях. Кто знает,
быть может, одним из лучших оправданий лингви стики служит то,
что с ее помощью можно очищать язык от пла стов застывших
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
«значений» и «интерпретаций», от априор ных понятий и окончательно сформировавшейся логики, и открыть нам его чистый
строй — рефлексивность, транзитивность и нетранзитивность,
симметрию и асимметрию. Тогда, возможно, мы поймем, что есть
слова, которые не «ограничивают», поскольку сигнификации не
наличествуют, но создаются, и что поэтиче ский язык предлагает
свою бесконечность, чтобы заменять затертый язык новыми сочетаниями: графические спазмы ставят под сомнение субъекта с его
образом мира и свим местом в нем. Такой дискурс, который пишется в пространстве актами диссоциации и вибрации, можно
упорядочить научным способом с помощью математического символизма. Метафорический продукт такого дискурса можно было
бы возвратить к истоку, чтобы прояснить его.
VI. 7. Эти формулировки сегодня улавливают лишь несколько
весьма ограниченных измерений параграмматизма, который рассматривает поэтический текст как социальный, исторический,
сексуальный комплекс.
С другой стороны, формализация раскрывает рефлексивную
продуктивность лишь в противоположном смысле; семиотик
следует за пишущим, чтобы объяснить (концептуализировать)
синхронию и обнаружить «ментальные» операции там, где все
функционирует как целое (язык, тело, социальная принадлежность).
Однако научный (монологический, гносеологический) подход был, есть и будет необходим любому обществу, поскольку
1
объяснение («абстракция», или, по Ленину, «фантазия»
2
новейшей терминологии, «различение»
) есть грамма — фунда-
, либо в
ментальная и необходимая составляющая социальности (обмена). «При действительном обмене, — пишет Маркс, — абстракция должна быть, в свою очередь, овеществлена, символизирова-
3
на, реализована посредством [какого-либо] знака»
.
Если «знак» представляет собой социальный императив, то
проблема его выбора в «гуманитарных науках» («определенный
знак») остается открытой.
С нашей точки зрения, формализованная абстракция по сравнению с дискурсивной символизацией абстракции имеет немалые
преимущества, например:
1. Формализация представляет структуры, которые иными
средствами не обнаруживаются. Математика, «проливает свет на
обычный язык, частью которого она является, — пишет У. Куайн. — В каждом случае специальная функция, которая до этого
выполнялась, лишь случайным и бессознательным образом конструкциями обычного языка, теперь явственно обнаруживается
(stands boldly forth) только за счет выразительной силы искусственной нотации. Будто на карикатуре, бессознательные функции
общепринятых идиом теперь изолируются и становятся осознан-
4
ными»
.
125
О семиологии параграмм
1
Ленин В.И. Философские тетради. М.: Госполитиздат, 1955. С. 289–290.
2
В работах «О грамматологии» и «Фрейд и сцена письма» (последняя входит в
сборник «Письмо и различие») Жак Деррида определяет грамму как фундаментальный механизм «человеческого» функционирования, а потому заменяет идеалистически нагруженное понятие знака термином «различение».
3
Архив Маркса и Энгельса. Т. IV. Под ред. В. Адоратского. М.: Партиздат ЦК
ВКП (б), 1935. С. 61.
4
Quine W.V. Logic as a source of syntactical insights // Proceedings of Symposia in
Applied mathematics. V. XII, 1961.
126
В данном случае слово карикатура заставляет вспомнить о
его начальном смысле (греч. βαρσς, лат. carrus, um, нар. латынь
carricare, ит. caricare), который подразумевает не только значения «тяжеловесность», «груз», «обуза», «бремя» (применительно к порядкам), но и такие, как «могущество», «влияние», «авторитет», «значительность». Действительно, аксиоматизация —
это и есть груз, порядок и авторитет, налагаемый на сложную
текучесть изучаемого объекта (поэтического языка). Но это могущество отнюдь не искажает свой объект, поэтому мы можем
сказать, что оно улавливает силовые линии («гримасы») объекта,
как если бы он в своих гримасах пошел до конца. Можно говорить о прустовской имитации как о «шарже», а о теле — как о
карикатуре. В этом ряду сильных «карикатур» параграмматическая аксиоматизация представляет собой необузданный, «преувеличенный» и «эксцентричный» демарш, осуществляемый
через черты и выбор деталей (карикатура, лишенная уничижительного смысла), чтобы походить на свой объект больше, чем его
дискурсное описание (портрет).
2. Аксиоматическая формализация, оставаясь семиотической
символической практикой, не является закрытой системой; сле-
довательно, она открыта по отношению ко всем семиотическим
практикам. Если она идеологична, как и любой знаковый образ
действий, то идеология, которая ее пронизывает, оказывается
единственной и неизбежной, поскольку конституирует каждое
объяснение (любой граммы, любой науки и, следовательно, любого общества), и это идеология познания (различия, пытающе-
гося сблизиться с тем, от чего первоначально отделялось). Она
также идеологична в той мере, в какой оставляет семиотику «свободу» выбирать свой объект и ориентировать его выделение, следуя собственной исторической позиции.
3. Сопоставляя открытия новейшей метаматематики и математической логики со структурами современного поэтического
языка, семиотика столкнется с двумя кульминационными точками, к которым привели два неразделимых подхода — грамматический (научный, монологический) и параграмматический
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
(протестный, диалогический), и благодаря этому займет ключевую идеологическую позицию в глобальном революционном
процессе.
Такая параграмматическая наука, как и все остальные, не
сможет передать всю сложность своего объекта, особенно когда
речь идет о литературных параграммах. Более того, мы не разделяем иллюзию, что абстрактная и обобщенная структура обеспечит целостное прочтение специфицированного письма. Однако
попытка уловить параграмматическую логику на абстрактном
уровне есть единственное средство преодолеть психологизм или
вульгарный социологизм, которые, видя в поэтическом языке
лишь выражение или отражение, элиминируют его особенности.
Семиотик, таким образом, сталкивается с проблемой выбора
между молчанием и формализацией, которая в перспективе, попытавшись выстраиваться как параграмма (как деструкция и как
максима), становится все более изоморфной поэтическим параграммам.
1966
127
О семиологии параграмм
родуктивность, называемая
П
текстом
И когда Коперник был почти одинок со своим мнением, то оно все же было несравненно вероятнее, чем мнение
всего остального человечества. Я не знаю, не было ли бы
создание искусства определения правдоподобия полезнее, чем добрая часть наших демонстративных наук, и я
уже неоднократно задумывался над этим.
Лейбниц Г.В. «Новые опыты о человеческом разуме»
Правдоподобная «литература»
Чтение часто равнозначно самообману.
«Новые африканские впечатления»
Восприняв буквально предписание Платона («изгнать поэтов
из Государства»), наши цивилизация и наука были ослеплены
продуктивностью письма, направленного на получение результата — произведения. Они породили понятие и соответствующий
ему объект, которые, будучи извлеченными из труда производителя, в качестве предмета потребления становятся посредниками
в кругообороте обмена (реальность–автор–произведение–публика). Речь идет о понятии и объекте «литература»
стическая деятельность, к которой наша культура
лишь после производства (в потреблении); производство скрывается, замещается представленностью экрана, дублирующего
«подлинность», и /или прослушиванием дискурса — объекта,
вторичного по отношению к «реальности» и поддающегося оценке, осмыслению, обсуждению исключительно в качестве реифицированного субститута. Именно на этом уровне умопостижения
«литературы» как замещающего дискурса располагается потребительское восприятие текста с его претензией на правдоподобность. Поэтому неудивительно, что этот концепт, восходящий к
греческой античности, появляется одновременно с «литерату-
1
: транслингви-
2
приходит
1
Это слово следует понимать в самом широком смысле: в качестве «литературы» рассматриваются политика, журналистика и любой дискурс в нашей фонетической цивилизации.
2
Относительно определения концепта «культура» см.: Kloskowska A. Kultura
masowa: krytyka i obrona. Warszawa, 1964; раздел Rozumenie kultury; Kroeber A., Kluckhon C. Culture: a critical review of concepts and definitions. Cambridge (Mass.): Harvard
Univ. Press, 1952 (Papers of the Peabody Museum of American Archeology and Ethnology,
XLVII, 1).
рой» и с «осмыслением литературы» (Поэтикой), постоянно сопровождает их на протяжении всей «литературной» истории (истории, рассматриваемой как идеальное, как история «духа»,
впрочем, невозможной без понятия «литература»). В том смысле,
что правдоподобие неотделимо от литературы (искусства), тождественно ее замещающему характеру и этим обнаруживает свое
участие во всех атрибутах нашего мышления.
На той же траектории сверхчувственного потребления знание,
вульгаризируясь, сталкивается с правдоподобием, как только соприкасается с «литературой». Сегодня, когда теория литературы
строится как наука, осознающая этот шаг, она сталкивается с противоречием, которое определяет ее как науку, очерчивает ее исследовательское поле и одновременно устанавливает ее пределы.
Если она конституирует всю речь, то отмеченное противоречие
становится вдвойне ощутимым на уровне «метаязыка» (науки о
литературе), принимающего в качестве объекта дискурс, определяемый как фундаментально вторичный (литература, искусство).
Это противоречие таково: Речь есть знак, и ее функция состоит
в желании сказать, т. е. придать смысл, который, отсылая к объекту или соотносясь с грамматической нормой, представляет собой познание, знание (включенные в метарациональность речи);
всему, что высказывается, в качестве постоянного фона под-лежит некоторая истина; язык — это всегда знание, дискурс — это
всегда познание для того, кто в коммуникативной цепи произносит или слушает речь. Наука о литературе, также находящаяся
в цепи говорения-слушания и извлекая из нее свою суть и свою
цель — желание сказать, — определяет свой объект — текст —
как речь, но как речь, которая хочет-сказать-истину. Таким образом, наука о литературе, солидаризируясь с потребительской
позицией по отношению к текстовому производству в обществе
обмена, ассимилирует семиотическую продукцию в высказыва-
ние, отказывается познавать процесс ее продуцирования и принуждает ее к подчинению правдивому объекту (таков конвенциональный философский жест, представляющий литературу как
выражение реальности) или объективной грамматической форме
(таков идеологический жест модерна, представляющий литературу как закрытую лингвистическую структуру). Соответственно
наука о литературе признает собственные ограничения: 1) невозможность рассматривать семиотическую практику иначе, как в
ее отношениях с дискурсивной истиной (семантической или синтаксической); 2) отсечение (идеалистическое абстрагирование)
от функциональной целостности одной из частей — результат,
потребляемый определенным субъектом. Литературное потребление и наука о литературе обходят стороной производство текстов; они занимаются исключительно объектом, построенным по
129
Продуктивность, называемая текстом
130
их собственной модели (их собственной социально-исторической
запрограммированности), и не желают знать ничего иного, кроме
познания (самих себя). Именно в этом пункте противоречия — и
имплицитного признания бессилия — мы сталкиваемся с концептом «научное» правдоподобие как с попыткой логоцентрического разума установить контроль над транслингвистической практикой.
Сама «литература» достигла зрелости, что позволяет ей писаться машинообразно, не быть уникальным говорящим зеркалом и встретиться лицом к лицу со своим собственным функционированием через речь; будучи включенным, механизм этого
функ ционирования обязывает ее иметь дело с тем, что не является проблемой, присущей ее траектории, но что неизбежно конституирует ее для реципиента (читающего=слушающего) в качестве необходимой маски правдоподобия, которую она принимает
в качестве инструмента самостроительства. Именно этот третий
аспект правдоподобия обнаруживается в текстах Раймона Русселя. В них правдоподобие обсуждается по одну сторону от него
самого и презентируется по другую, т. е. в деятельности, предшествующей «литературе», для осуществления которой желание
сказать, становясь возможностью писать, демистифицирует
правдоподобие. Как раз на этом уровне мы и попытаемся уловить
его, чтобы эксплицировать его идеологию и историческую фиксированность, а также то, что составляет «реальность» правдоподобия: «искусство», «литература».
Желание сказать и правдоподобие
Если функция «смысла» дискурса — это функция сходства
поверх различий
это показано в превосходной лекции Деррида о Гуссерле, то
можно сказать, что правдоподобие («литературный» дискурс)
есть вторая степень символического сходства. Поскольку подлинное желание-сказать (по Гуссерлю) есть желание-сказатьправду, истиной будет дискурс, похожий на реальность; правдо-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
подобие, не будучи правдой, становится дискурсом, который похож на дискурс, похожий на реальность. Правдоподобие — эта
смещенная «реальность», двигающаяся от утраты первой степени
подобия (дискурс — реальность) к игре исключительно на второй (дискурс — дискурс), — единственная постоянная характеристика: оно желает сказать, оно есть смысл. На уровне прав-
доподобия смысл предстает как генерализующий и забывающий
отношение, которым изначально детерминирован, — отношение
1
Мы развили это положение в работе «Смысл и мода».
1
, «идентичности» и «в себе присутствия», как
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]