Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
Семиотика /семанализ — это та инстанция, где осмысляются
законы означивания без блокирования логикой коммуникативного языка, где нет места субъекту, но где в ход теоретизирования включаются эти топологии; тем самым она обращается к самой себе как к одному из своих объектов и фактически строится
как своего рода логика. Но, скорее, не формальная, но та, что
называется диалектической — термин, две составляющих которого взаимно нейтрализуют телеологию идеалистической диалектики и ограничения, налагаемые на субъекта в формальной
логике.
Осуществляя «обмен применениями» между социологией,
математикой, психоанализом, лингвистикой и логикой, семиотика становится рычагом, подводящим науки к разработке материалистической гносеологии. Благодаря вмешательству семиотики
система наук становится децентрированной и вынужденной обратиться к диалектическому материализму, открыть для него
возможность, в свою очередь, рассматривать выработку сигнификации, т. е. продуцировать гносеологию. Система наук перестает быть плоской, к ней добавляется глубина размышлений о
конституирующих ее операциях, — фонд, где осмысляется действие означивания.
Таким образом, семиотика в качестве семанализа и /или кри-
тики собственного метода (своих предмета, моделей, дискурса,
установленного знаком) участвует в философском (в кантовском
смысле слова) действии. Иными словами, именно в рамках семиотики сохраняется различение философия /наука: в этом месте и
начиная с него, философия больше не может игнорировать дискурсы — системы означивания — наук, а науки не смогут забыть,
что они представляют собой дискурсы — системы означивания.
В качестве места проникновения науки в философию и критического анализа научной деятельности семанализ вырисовывается
как артикуляция, допускающая дискретное, стратифицированное, дифференцированное построение материалистической гно-
сеологии, т. е. научной теории систем сигнификации в истории и
истории как сигнифицирующей системы. Можно сказать, что
сем анализ освобождает совокупность систем означивания наук
от их некритичного одноголосья (ориентированного на свой объект и игнорирующего своего субъекта), критически упорядочивает системы означивания и таким образом вносит вклад в обоснование дискретной последовательности пропозиций, относящихся
к практикам означивания, а не Системы Знания.
Семанализ, проект которого прежде всего критичен, не должен строиться как законченное сооружение, «общая энциклопедия семиотических структур», и еще менее как последний предел, как метаязык, «конечный» и «насыщенный» наслоением
21
Текст и наука о тексте
22
языков, каждый из которых принимает другой в качестве «плана
значения». Если такова интенция метасемиологии Ельмслева
семанализ, напротив, разрывает скрытую нейтральность сверхконкретного и сверхлогичного метаязыка и указывает языкам
конкретные операции, приписывающие их к субъекту и истории.
Семанализ далек от того, чтобы разделять энтузиазм глоссеман-
тики, отметившей «прекрасную эпоху» Систематизирующего
Разума, убежденного в универсальности своих трансцендентальных операций; он также уходит от фрейдистского и в ином
плане от марксистского расшатывания субъекта и его дискурса;
не предлагая закрытой универсальной системы, он обращается к
формализации для деконструкции. Он избегает таким образом
агностического свертывания языка в самом себе и предписывает
ему внешнее — сопротивляющийся «объект» (систему означи-
вания), который анализируется в семиотике, чтобы найти здесь
место формализму применительно к историко-материалистической концепции, которая затрагивает эту формализацию лишь по
касательной.
1
Семиотическая теория Ельмслева (Prolégomènes à une théorie du language, trad.
fr., Ed. De Minuit, 1968), благодаря своей точности и полноте и несмотря на ее предельную абстрактность (антигуманизм, ставший логическим априоризмом), несомненно,
является наиболее определенной среди тех, что предлагают процедуру формализации
систем сигнификации. Поразительный пример внутренних противоречий наук, называемых гуманитарными, можно найти у Ельмслева в его концептуализации идеологической нагруженности предпосылок семиотики (речь идет о различиях субстанция /
форма, содержание /выражение, имманентность /транспарентность и т. п.), и через
серию логически определяемых снятий это заканчивается метасемиологией, которая
«на практике тождественна описаниям субстанции». «Различие, проводимое Соссюром (субстанция /форма), и его формулировка не должны приводить нас к мысли, что
функции, обнаруживаемые благодаря анализу лингвистической схемы, не могут ни
по каким соображениям рассматриваться как имеющие физическую природу». Или,
переходя от формализма к объективной материальности, если кажется, что он касается материалистической позиции, то он не остается на стороне, которой противостоит философия. Поскольку Ельмслев замыкается в рамках проблемы: «Какой может
быть мера в случае расчетов, чтобы исчислить величины таких аспектов языка, как
содержание и выражение, если это не физические величины?», спрашивает он, чтобы
отказаться трактовать эту проблему как «относящуюся только к эпистемологии» и
чтобы исходить из неэпистемологической чистоты области, где господствует «теория
лингвистической схемы». Теория Ельмслева является финалистской и систематизи-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
рующей, она снова оказывается на уровне трансценденции, которую представляет как
имманентность, и вынуждена, таким образом, ограничиваится закрытой целостностью центрированной на априористском описании языка, отрезая путь к объективному познанию систем сигнификации, не сводимых к языку как «двуплановой системе». Можно сомневаться, что концепт коннотации мог бы побудить ранее закрытую
систему стать открытой. Исследования, появившиеся после Ельмслева и посвященные
литературному знаку (коннотативному), положили конец сложным механическим
конструкциям, которые так и не преодолели закрытость представления о денотации
как порождаемой знаком. На более глубинном уровне базовые концепты содержания
и выражения описывают знак, чтобы его зафиксировать, и являются коэкстенсивными по отношению к его области, но не отражают его непрозрачности; что касается
концепта «текст», понимаемого как «процесс», он практически отрицается понятием
«язык», представляемым как «система», для которого он оказывается бременем.
1
, то
На современном этапе, неустойчивом, разделенном на сциентизм и идеологию, семиотика пронизывает все «объекты», «общества» и «мышления», а значит и все социальные науки и находится в поисках родства с эпистемологическим дискурсом.
D. Если семиотика делает лишь первые шаги в поисках себя
как науки, то ее проблемы оказываются еще менее ясными, когда
она приближается к специфичному объекту, тексту, который
мы обозначили выше. Теоретики и классификаторы наук в своих
схемах редко, если не в исключительных случаях, всерьез рассматривают возможность науки о тексте. Эта зона социальной
активности кажется связанной с идеологией или обращенной к
1
религии
.
Действительно, текст — это именно то, что невозможно осмыслить в рамках всей концептуальной системы, составляющей
базу современного разума, поскольку именно текст обозначает
ее пределы. Исследовать то, что очерчивает поле определенной
логики познания посредством его исключения и что по этой причине позволяет продолжать исследование, закрывающее глаза,
но и опирающееся на него, — это, несомненно, решающий шаг,
который должна попытаться сделать наука об изучаемых ею системах, при этом не допуская исключения того, что делает ее
возможной, и не приспосабливаясь при его измерении только к
концептам своего внутреннего строения (например, «структура» или в специфичных случаях «невроз», «перверсия» и т. д.),
но, начиная с маркировки этой инаковости, этого внешнего.
Именно так, в таком смысле эта наука могла бы стать материа-
листической.
Совершенно очевидно, что обозначить текст как один из
объектов семиотического познания — это жест, крайность и
трудность которого нельзя игнорировать. Однако нам кажется
необходимым продолжить это исследование, которое, на наш
взгляд, способствует построению семиотики, не заблокированной допущениями теорий означивания, не принимающих во внимание текст как специфичную практику, и позволяющей переработать теорию означивания, которая становится, таким образом, материалистической гносеологией. Такой вклад возможен,
поскольку по отношению к тексту и исходя из особенностей
23
Текст и наука о тексте
1
Русский формализм, несомненно, был первым, открывшим путь семиотике
литературных текстов. К этому можно присовокупить Пражский лингвистический
кружок, где в духе феноменологического позитивизма были предприняты робкие попытки очертить семиотику литературы и искусств (Jan Mukařovsky, Estetika funkce,
norma a bodnota jako sociálni fakty — Эстетическая функция, норма и ценность как
социальные факты, Praha, 1939; L’art comme fait sémiotique (место публикации не-
известно) и т. д. Польская школа теории литературы, испытавшая влияние русского
формализма и работ польских логиков, вернулась после войны к этой семиотической
традиции в изучении литературы.
24
этого объекта, семиотика должна больше, чем другие области,
изобретать себя, пересматривать свои матрицы и модели, перерабатывать их и придавать им историческое и социальное измерения, которые негласно участвуют в их построении.
Текст противостоит семиотике в том функционировании, которое размещается за пределами аристотелевой логики, требуя
построения иной логики и, таким образом, подталкивая к крайности — к эксцессу — дискурс познания, соответственно обязывая его подчиниться или переизобрести себя.
Иными словами, текст предлагает семиотике проблематику,
которая проникает сквозь непрозрачность произведенного объекта означивания и конденсирует в продукте (в наличном корпусе языка) двойной процесс продуцирования и трансформации
смысла. Именно в этом месте семиотического теоретизирования
вмешивается психоанализ, чтобы предложить концептуализацию, улавливающую в языке фигурабельность через фигуру
Обращаясь с вопросамии к психоанализу, семанализ может
«дезобъективировать» свой объект: попытаться представить в
концептуализации, которую он предлагает для этого специфичного объекта, вертикальное сечение, не ограниченное ни началом, ни концом, чтобы продуцирование означивания перестало
быть причиной продукта, не довольствуясь его отнесением к поверхностному порядку объектной целостности.
Математические, логические и лингвистические науки обеспечивают такому шагу формальные модели и операциональные
концепты; социальные и философские науки уточняют координаты своих объектов и определяют свою предметную область.
Предлагая таким образом формализацию без редукции к ней, но
с подражанием ее действу, иными словами, предписывая законы
типу означивания, наука о тексте представляет собой конденса-
цию [свертывание] (в аналитическом смысле слова) исторической
практики — науку о придании истории фигуративности: «размышление над историческим процессом в абстрактной и теоретически последовательной форме, корректируемое, но в соответствии с законами, которые предлагает нам сам реальный истори-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ческий процесс, так что каждый момент может рассматриваться с
1
Фрейдистская теория логики сновидения, помещающая его между сознанием
и бессознательным с помощью анализа серии операций продуцирования и трансформации, которые делают сновидение нередуцируемым к коммуницируемому дискурсу,
указывает направление, которое следует разрабатывать в рамках семиотики текста.
Так, «при формировании сновидения психическая деятельность разделяется на две
операции: продуцирование идей сновидения и трасформация их в содержание сновидения… эта деятельность, которую и совершает сновидение, сильно отличается от
того, что происходит при пробуждении и о чем не думают теоретики, со стыдом предоставляющие продуцированию сновидения часть психической активности. Различие
между этими двумя формами мышления природно, и поэтому их трудно разделить…»
(L’Interprétation des rêves, P.U.F., 1926 [1967], p. 432).
1
.
25
точки зрения его производства, там, где процесс достигает своей
1
полной зрелости и классической формы»
.
Исследования, которые представлены ниже, осуществлялись в
течение двух лет; их неравнозначность и противоречивость соответствуют последовательным этапам работы, не окончательной, не
завершенной, свидетельствуют о первой попытке теоретической
разработки, которая по времени совпадала бы с актуальной текстовой практикой и сегодняшней наукой об означиваниях. Это попытка уловить через язык то, что чуждо привычному в нем и нарушает порядок его конформизма: текст и науку о нем, чтобы интегрировать их в построение материалистической гносеологии.
1
Marx, Engels, Œuvres choisies, t. I, Gospolitisdat, Moscou, 1955, p. 332.
Текст и наука о тексте
рактический жест или
П
коммуникация?
Если, замкнутый в нашем языке, ты не слышишь наших доводов, за неимением голоса говори варварскими
жестами.
Жест оставляет его в пределах пространства феноменального мира, но звук разрешает ему войти в феноменальный мир в его первозданности…
…вообще каждый жест имеет параллельный ему звук.
Самый интимный и частый альянс символической мимики и звука конституирует язык.
Ницше. Дионисийская концепция мира (лето 1870)
Ибо наряду со словесной культурой существует культура жестовая. В мире есть другие языки, отличающиеся
от нашего западного, избранного для обеднения, иссушения идей, где идеи презентируются нам в инертном состоянии, не приводя в движение всю систему естественных
аналогий, как это происходит в восточных языках.
От знака к анафору
Арто. Письма о языке, I (15 сентября 1931)
Эсхил. Агамемнон
Мы выбрали эти размышления в качестве эпиграфов вовсе не
для того, чтобы указать на интерес, который «антинормативная»
мысль всегда проявляла к жестовости, и более чем когда-либо
после эпистемологического изъятия XIX–XX вв., когда благодаря
Марксу, Ницше, Фрейду и некоторым текстам, называемым поэтическими (Лотреамон, Малларме, Руссель), она постепенно исчезла из сетки «логоцентрической» рациональности («субъект»,
дискурс, коммуникация). Скорее для того, чтобы подчеркнуть
(их) противоречие, точнее, ту (их) дополнительность, с которой
сталкивается современная лингвистика перед своим обновлением.
В самом деле, в тот момент, когда наша культура оказалась пойманной тем, что ее конституирует — слово, концепт, речь, — она
пытается также преодолеть свои основания, чтобы принять иную
точку зрения, находящуюся вне ее собственной системы. В этом
движении современной мысли, относящейся к семиотиче ским
системам, прорисовываются две тенденции. С одной стороны,
сторонники принципов греческой мысли приписывают ценность
звуку как причастному к идее и, следовательно, как основному
средству процесса мышления, литературы, философии и науки
(понимаемому в его проявлениях в наименее платонистском духе,
что следует из цитат Эсхила и Ницше), выбранному для примата
вербального дискурса и рассматриваемому как голос-ин струмент
для выражения «феноменального мира», «воли» или «идеи»
(смысла). В ограниченном таким образом поле сигнификации и
коммуникации понятие семиотической практики исключается, и
тем самым вся жестуальность представляется как механиче ская,
избыточная по отношению к голосу иллюстрация-удвоение речи,
чья визуализация — это, скорее, действие, «дополнительная репрезентация» (Ницше), чем процесс. Марксистская мысль избегала этого западного допущения, сводящего весь праксис (жестуальность) к репрезентации (видимость, слышимость): она изучала
как производительность (деятельность+пермутация продукта),
процесс, предназначенный для коммуникации (система обмена).
И это происходит благодаря анализу капиталистической системы как «машины» с помощью концепта darstellung, т. е. саморегулирующейся постановке, но не спектаклю, а безличной и пермутантной жестуальности, которая, не имея автора (субъекта),
не имеет ни зрителя (адресата), ни актеров, поскольку каждый
есть собственный «актер», который в качестве такового саморазрушается, будучи одновременно собственной сценой и собствен-
1
ным жестом
. Таким образом, мы находим, в ключевой для запад-
ной мысли момент, что в споре с собой она утверждает попытку
отойти от сигнификации (субъекта, репрезентации, дискурса,
смысла), чтобы заместить ее иным: производством как жестом,
однако не телеологическим, поскольку он разрушителен для
«вербализма» (мы обозначаем этим термином фиксацию смысла
и /или структуру как культурную ограду нашей цивилизации). Но
семиотика еще не достигла тех марксистских заключений, которые могут дать ей новые основания.
С другой стороны, утверждается тенденция все более замет-
ного сближения с семиотическими практиками, иными по сравнению с вербальными языками, и она сопровождается интересом
к неевропейским цивилизациям, не редуцируемым к схемам на-
2
шей культуры
, к семиотическим практикам животных («чаще
всего аналогичным», несмотря на то, что в человеческом языке
3
часть коммуникации кодирована пальцевыми знаками
) или к нефонетическим семиотическим практикам (письмо, графизм, манера поведения, этикет). Многие исследователи, изучающие различные аспекты жестуальности, констатируют и пытаются фор-
27
Практический жест или коммуникация?
1
См. интерпретацию этого концепта: L. Althusser. Lire Le Capital. T. II, p. 170–
171.
2
См. работы советских семиологов. Труды по знаковым системам, Тарту, 1963.
3
Здесь мы обращаемся к важным работам Th.A. Sebeok, особенно к Coding in the
evolution of signaling behavior in Behaviorial science, 7 (4), 1962, p. 430–442.
28
мализовать нередуцируемость жеста к вербальному языку.
«Мимический язык — это не только язык, но действие и участие в
действии, а также в других вещах», — пишет известный специалист в области жестуальности Пьер Олерон, продемонстрировав,
что грамматические, синтаксические или логические категории
не приложимы к жестам, поскольку они разнопорядковы
знавая необходимость лингвистических моделей для начального
этапа этих практик, недавние исследования пытаются освободиться от базовых схем лингвистики и разработать новые модели
для нового корпуса и расширить a posteriori силу самой лингвистической процедуры (где пересмотреть понятие языка в смысле
не только коммуникации, но продуцирования).
Именно в этой точке, на наш взгляд, фокусируется интерес к
изучению жестуальности. Интерес философский и в первую очередь методологический к конституированию общей семиотики,
поскольку такое изучение позволяет в двух фундаментальных
точках выйти за пределы подходов, разработанных в отношении
вербального корпуса, которые лингвистика сегодня налагает на
семиотику и которые часто сигнализируют о неизбежных дефектах структурализма
1. Жестуальность в большей степени, чем дискурс (фонети-
ческий) или образ (визуальный), может изучаться как издержка
продуктивности, предшествующей продукту, а также репрезен-
тации как феномену означивания в коммуникативном цикле;
можно также изучать жестуальность не как репрезентацию в качестве «мотива действия, не затрагивающего природу действия»
(Ницше), но как активность, предшествующую репрезентированному и доступному репрезентации сообщению. Очевидно, жест
передает сообщение в рамках группы и является «языком» только в этом смысле; но когда сообщение уже сделано, он становится (и может считаться) разработкой сообщения, деятельностью,
которая в процессе коммуникации предшествует конституированию знака (смысла). Исходя из этого, т. е. из соображения, что
жестуальность имеет практический характер, семиотика жеста
должна основываться на необходимости перейти через структу-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ры «код–сообщение–коммуникация» и предложить способ рассуждений, последствия которого трудно предвидеть.
1
Pierre Oléron, «Études sur le langage mimique de sourds-muets», in Année psy-
chologique, 1952, t. 52, p. 47–81. Против редуцируемости жестуальности к речи:
R. Kleinpaul, Sprache ohne Worte. Idee einer allgеmeinen Wissenschaft der Sprache, Verlag
von Wilhelm Friedrich, Leipzig, 1884, 436 p. A. Leroi-Gourhan, le Geste et la Parole, Albin
Michel, Paris.
2
Жан Дюбуа продемонстрировал, почему структурная лингвистика, заблокиро-
ванная схемами коммуникации, не может при необходимости справиться с проблемой
продуцирования языка — регрессивный жест в текущей современной мысли — с проблемой интуиции говорящего субъекта (См. J. Dubois, “Structuralisme et linguistique” in
La Pensée, oct. 1967, p. 19–28).
1
. При-
2
.
2. В нашей вербальной цивилизации жестуальность чрезвы-
чайно обеднена, но она широко распространена в культурах,
1
внеш них по отношению к греко-иудо-христианским границам
.
Изучение жестуальности с помощью моделей, заимствованных
из тех цивилизаций, где она проявляется, предоставляет нам взамен средства осмысливать нашу собственную культуру. Отсюда,
чтобы «выйти за пределы слова», необходимо тесное сотрудничество антропологов, историков культуры, философов, писателей и семиотиков.
С этой позиции мы остановимся на двух изменениях, которые
рассмотрение жестуальности как практики вносит в рефлексию
относительно семиотических систем: 1. определение базовой функ-
ции (мы не говорим базового «единства») жеста; 2. дифференциация практики-производства /коммуникации-сигнификации.
Мы приведем несколько примеров из антропологии не в качестве убедительных документов, но как материал для умозаключений. Антропологические исследования семиотических практик
племен, называемых «примитивными», по нашему мнению, разделяют широко распространенный философский принцип (платонический), предполагающий, что это выражение идеи или концепта, предшествующее их представленности в означивании. Современная лингвистика, моделируемая на этом же принципе (мы
имеем в виду дихотомию лингвистический знак и означающееозна чаемое), немедленно возвращает эту концепцию в круг теории
информации. Однако нам кажется возможным иное прочтение
данных («примитивных» объяснений, относящихся к функционированию семиотических систем), представленных антропологами.
Приведем несколько примеров. Так: «Вещи означаются и называются негласно, до их существования, а затем к их существованию апеллируют по их именам и знакам» (выделено нами). «Когда
(вещи) размещены и означены в соответствии с их могуществом,
от gla отделяется другой элемент и налагается на них, чтобы их
познать: Это человеческая нога (или «зерно ноги»), символ че-
2
ловеческого сознания»
. Или еще: «По теории языка Догон факт
произнесения точного имени существа или вещи эквивалентен их
3
символическому проявлению…»
(выделено нами). Тот же автор,
трактуя закалывание волос как «свидетельство сотворения мира
Аммой» у Догонов, напоминает об «ассоциации — придать фор-
29
Практический жест или коммуникация?
1
См. M. Granet, La Pensée chinoise, ch. II et III, Paris, 1934; “La droite et la gauche
en Chine”, in Études sociologiques sur la China, P.U.F., 1953; тексты Арто о Tarahumaras (La Danse du peyotl) или его комментарии по поводу балийского театра; Zéami, La
Tradition secrète du No, trad. et commentaries de René Sieffert, Gall., 1967; индийская
традиция театра Kathakali (Cahiers Renaud-Barrault, mai-juin, 1967) и др.
2
G. Dieterlen, “Signe d’écriture bambara”, процитировано Geneviève Calame-Gri-
aule, Ethnologie et language: la Parole chez les Dogons, Gallimard, 1963, p. 514, 516.
3
G. Calame-Griaul, op. cit., p. 363.
30
му объекту, указав на него пальцем» и интерпретирует это как
«индекс удлинения, позволяющий проявить что-то», откуда и
«палец Аммы, создающего мир, проявляя его»
С другой стороны, некоторые исследования нефонетических семиотических систем признают дополнительность двух принципов
семиотизации: с одной стороны, репрезентацию, с другой — ин-
дикацию. Так, известны шесть прин ципов письма Лао-шу (404–
247 гг. до н. э.): 1. фигуративная репрезентация объектов; 2. ин-
дикация действием; 3. комбинирование идей; 4. композиция фигуративных и фонетических элементов; 5. перемещение смысла;
6. заимствование; а также разделение китайских иероглифов на
wen (фигуры дескриптивного характера) и tsen (иероглифы, составленные с индикативной целью
Если все эти размышления предполагают синхроническое
предшествование семиотической системы по отношению к «реальному выделению», то странно, что это предшествование, вопреки
объяснениям этнологов, стало концептом не по отношению к
голосу (означаемое-означающее), но к жесту демонстрации,
обозначения, указания действием по отношению к «сознанию»,
идее. Перед тем как (предшествование здесь пространственное,
а не временное) перейти к знаку и проблематике сигнификации
в целом
практике десигнации, о жесте, который показывает не для того,
чтобы означить, но чтобы объединить в одном и том же пространстве (без дихотомии идея-слово, означаемое-означающее),
скажем, в один и тот же семиотический текст субъекта, объект
и практику. Эта процедура не позволяет рассматривать понятия
«субъект», «объект» и «практика» в качестве единиц «в себе», но
включает их в широкий круг отношений (жест=указанию, проявлению) индикативного, но не сигнификативного типа, который означивает только «после» — таково слово (в фонетическом
смысле) и его структуры.
наука благодаря фонологии и семантике; но, возможно, настало
время отойти от этих фонологических и семантических моделей,
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
т. е. от структуры и попытаться соприкоснуться с тем, что ею не
является, не редуцируется к ней или полностью от нее ускольза-
Paris, 1937.
кой точной сигнификации, но это возражение далеко не снимает интереса к концепту
индикации, ориентации (можно продолжить — анафоры), позволяющего пересмотреть семантические теории, как это было предложено Harris и Voegelin на Конференции антропологов и лингвистов в Индианском университете в 1952 г. (см. “Results of
the Conference of Anthropologists and Linguists” in Supplement to International Journal of
American Linguistics, vol. 19, № 2, april 1953, mem. 8, 1953).
3
(а также к структуре означивания), следует подумать о
Считается, что лингвистика модерна конституировалась как
1
Ibid., p. 506.
2
Tchang Tcheng-Ming, L’Écriture chinoise et le Geste humain, doctorat ès lettres,
3
Р. Якобсон прав в своем возражении, что «показать пальцем» не означает ника-
1
(выделено нами).
2
).
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]