Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
скриптуальное, высказывание /текст в буржуазном романе при
обесценивании второй составляющей (письменное, текст) ввело в
заблуждение русских формалистов, позволив им интерпретировать вмешательство инстанции письма в повествование как доказательство «произвольности» текста или самодистанцирования
«литературы» от произведения. Совершенно очевидно, что концепты «произвольный» и «литература» тректуются в идеологии
предпочтения произведения (фонетического, дискурсивного) в
ущерб письму (продуцированию текста), иными словами, в закрытом (культурном) тексте.
1966–1967
71
Закрытый текст
лово, диалог и роман
С
1
Поскольку эффективность научных приемов в «гуманитарных» науках всегда оспаривалась, удивительно, что это происходило в первую очередь на уровне изучаемых структур, которые выделяли логику, отличную от научной. Речь шла о той логике языка
(и a forteriori поэтического языка), которой «письмо» (я имею в
виду литературу, которая позволяет прикоснуться к поэтическому
смыслу как динамической грамме) дает право стать очевидной.
В литературной семиотике появляется, таким образом, две возможности: молчание и неучастие или усилия по разработке модели, изоморфной этой иной логике, т. е. конституированию поэтического смысла, ставшего сегодня в семиотике центром интереса.
Русский формализм, где сегодня утвердился структурный
анализ, столкнулся с той же альтернативой, поскольку конец
этим исследованиям положили экстра-лингвистические и экстранаучные соображения. Однако совсем недавно исследования продолжил в современном ключе Михаил Бахтин, чьи работы представляют собой одно из наиболее заметных событий и одну из
наиболее мощных попыток продвинуться в рамках этой школы.
Далекий от строгости лингвистических методик, предпочитающий импульсивное письмо, порой с пророческими прозрениями,
Бахтин приближается к фундаментальным проблемам, с которыми сегодня столкнулись структурные исследования повествования и которые обусловили актуальность возвращения к текстам, в
общих чертах наметившим ее около сорока лет назад. Писатель,
больше, чем «ученый», Бахтин один из первых заменил статичное
расчленение текстов моделью, где отсутствует литературная
структура как таковая, но где она разрабатывается в соотношении с другой структурой. Такая динамизация структурализма
возможна, только если принять концепцию, согласно которой
«литературное слово» представляет собой не точку (фиксированный смысл), но пересечение текстуальных поверхностей, диалог целого ряда видов письма: писателя, адресата (или персонажа), актуального или предшествующего культурного контекста.
Вводя понятие статус слова в качестве минимальной структурной единицы, Бахтин размещает текст в истории и в обществе,
рассматривая их как тексты, которые читает писатель и в кото-
1
Этот текст написан с опорой на книги М. Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского» (Москва, 1963) и «Творчество Франсуа Рабле» (Москва, 1965). Эти работы
заметно повлияли на работы некоторых советских теоретиков языка и литературы в
1930-гг. (Волошинов, Медведев). Сейчас он работает над новой книгой, посвященной
дискурсивным жанрам.
рые он включается, чтобы составить их заново. Диахрония трансформируется в синхронию, и в свете этой трансформации линеар-
ная история становится своего рода абстракцией; единственным
способом участия в ней для писателя становится трансгрессия
этой абстракции посредством письма-прочтения, т. е. использования структуры означивания в функции другой структуры или в
оппозиции к ней. История и мораль прописываются и прочитываются в инфраструкуре текстов. Таким образом, в качестве поливалентного и полидетерминированного поэтическое слово следует логике, выходящей за пределы логики кодифицированного
дискурса, и полностью реализуется только на полях официальной культуры. Соответственно именно в карнавале Бахтин искал
корни этой логики, к которой он приблизился в своих исследованиях. Карнавальный дискурс нарушает законы языка, ограничиваемого грамматикой и семантикой, и благодаря этому становится социальным и политическим протестом: речь идет не об эквивалентности, но об идентичности протестов против официального
лингвистического кода и официального закона.
Слово в пространстве текста
Установление специфичного статуса слова в различных жанрах (текстах) в качестве означающего по отношению к различным
способам интеллектуализации (литературы) сегодня помещает
поэтический анализ в невралгической точке «гуманитарных»
наук: пересечения языка (реальной практики мышления
странства (объем, в пределах которого сигнификация артикулируется соединением различий). Изучать статус слова значит изучать артикуляции этого слова (как семический комплекс) в отношениях с другими словами определенной фразы и выявлять
подобные функции (связи) на уровне артикуляций более высоких
уровней. Принимая во внимание эту пространственную концепцию функционирования поэтического языка, необходимо вначале определить три измерения текстуального пространтсва, где
могут реализоваться различные операции семических ансамблей
и поэтических последовательностей. Эти три измерения таковы:
субъект письма, адресат и внешние тексты (три элемента диало-
2
га). Статус слова
определяется a) горизонтально: слово в тексте
1
) и про-
73
Слово, диалог и роман
1
«…язык есть реальное сознание, практика, существующая для другого так
же, как и в первую очередь для меня самого…» (“L’idéologie allemande”, dans K. MarxF. Engels, Études philosophiques, Ed. sociales, 1961, p. 79).
2
Бахтин в процессе работы над книгой, посвященной «речевым жанрам», вначале определяет статус слова (см. Вопросы литературы, 8 /1965). Мы не будем здесь
комментировать, что некоторые из этих идей в известной мере сходны с концепциями
Ф. де Соссюра (“Anagrammes” in Mercure de France, fév., 1964) и знаменуют собой новый подход к литературным текстам.
74
одновременно представляется и субъекту письма, и адресату, и
b) вертикально: слово в тексте ориентировано на предшествующий или синхронный корпус литературы.
Однако адресат уникальным образом включен в дискурсивный универсум книги так же, как и сам дискурс. Он смешивается
с тем другим дискурсом (той другой книгой), по отношению к которой автор пишет собственный текст; таким образом, что горизонтальная (субъект–адресат) и вертикальная оси совпадают,
чтобы раскрыть главный факт: слово (текст) представляет собой
пересечение слов (текстов), где прочитывается по меньшей мере
другое слово (текст). Впрочем, Бахтин не проводит четкого различия между обеими осями, которые он называет соответственно
диалогом и амбивалентностью. Но этот недостаток четкости
свидетельствует прежде всего об открытии, которое Бахтин первым ввел в теорию литературы: каждый текст строится как мозаика цитирований, каждый текст — это приспособление к другим
текстам и их трансформация. На место понятия интерсубъективности ставится понятие интертекстуальности, и поэтический
язык прочитывается, по крайней мере, как удвоенный.
Таким образом, статус слова как минимальной единицы текста оказывается медиатором, связывающим структурную модель
с культурным (историческим) окружением, а также регулятором
мутации диахронии в синхронию (в литературную структуру).
Через понятие статуса слово размещается в пространстве: оно
функционирует в трех измерениях (субъект–адресат–контекст)
как ансамбль семических элементов в диалоге или как ансамбль
амбивалентных элементов. Поэтому задачей литературной семиотики становится поиск формализмов, соответствующих различным способам объединения слов (эпизодов) в диалогическом
пространстве текстов.
Описание специфичного функционирования слов в рамках
различных литературных жанров (текстов) обнаруживает транс-
лингвистическую направленность: (1) концепция литературного
жанра как не чистой семиологической системы, которая «означивает ниже языка, но никогда без него»; (2) операция, регулиру-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ющая масштабные единицы дискурсов-фраз, реплик, диалогов
и т. п., — без насильственного следования лингвистической модели, которая оправдывается принципом семантической экспансии.
Можно также сформулировать и продемонстрировать гипотезу,
что эволюция литературных жанров представляет собой не-
осознаваемую экстериоризацию лингвистических структур на
их различных уровнях. В частности, роман экстериоризует линг-
вистический диалог
1
В самом деле, структурная семантика, описывающая лингвистические основы
дискурса, указывает, что «эпизод в его экспансии предстает как эквивалент коммуни-
1
.
Слово и диалог
Идея «лингвистического диалога» была в центре внимания
русских формалистов. Они настаивали на диалогическом характере лингвистической коммуникации
«эмбриональная форма» обобществленного языка
последующей по отношению к диалогу. Некоторые из них проводили различие между монологическим дискурсом как «эквивалентным психическому состоянию»
дожественной имитацией монологического дискурса»
тое исследование Эйхенбаума, посвященное повести Гоголя
«Шинель», сходно с этими концепциями. Эйхенбаум констатирует, что текст Гоголя соотносится с устной формой наррации и с
ее лингвистическими характеристиками (интонация, синтаксическая конструкция устного дискурса, соответствующая лексика
и т. п.). Устанавливая, таким образом, два способа наррации в повествовании — косвенный и прямой — и изучая их отношения,
Эйхенбаум приходит к выводу, что в большинстве случаев автор
повествования перед тем, как соотнестись с устным дискурсом,
соотносится с дискурсом другого, чей устный дискурс является
вторичным следствием (другой как носитель устного дискурса)
Для Бахтина разделение диалог-монолог имеет значение, далеко превосходящее конкретный смысл, который придавали ему
формалисты. Он не соотносит его с различением прямая-косвен-
ная речь (монолог-диалог) в повествовании или пьесе. У Бахтина
диалог может быть монологичным, а то, что называют монологом, часто диалогично. Для него оба термина передают лингвистическую инфраструктуру, изучение которой выпадает на долю
семиотики литературных текстов, которая не должна противо-
кативной единицы синтаксически более простой, чем она» и определяет экспансию
как «один из наиболее важных аспектов функционирования естественных языков»
(A.J. Greimas, Sémantique structurale, p. 72). Именно в экспансии можно усмотреть теоретический принцип, побуждающий изучать в пределах структуры жанров экстериоризацию (экспансию) имманентных структур языка.
1
Е.Ф. Буде. К истории великорусских говоров. Казань, 1869.
2
Л.В. Щерба. Восточнолужицкое наречие. Петроград, 1915.
3
В.В. Виноградов. «О диалогической речи». Русская речь. I. С. 144.
4
В.В. Виноградов. «Поэтика». 1926. С. 33.
5
По-видимому, то, что упрямо называют «внутренним монологом» приобретает наиболее нередуцируемое качество, которое в рамках западной цивилизации считается идентичностью, организованным хаосом и в конечном итоге трансценденцией.
Однако этот «монолог» не обнаруживается нигде, кроме текстов, симулирующих возвращение психической реальности, дистанцированной от себя самой, в «словесный
поток». «Интериоризированность» западного человека есть, таким образом, ограничивающий (конфессионально, психологически продолженной речью, автоматическим
письмом) литературный эффект. Можно сказать, что своего рода «коперниковская»
революция Фрейда (открытие внутренней разделенности субъекта) положила конец
этой фикции внутреннего голоса, установив основания радикальной экстериорности
субъекта по отношению к языку и к себе.
1
и считали, что монолог как
3
и повествованием как «ху-
2
является
4
. Знамени-
5
.
75
Слово, диалог и роман
76
речить ни лингвистическим методам, ни логическим данным, но
строиться на объединении обоих. «Лингвистика изучает язык как
таковой, его специфичную логику и его единицы, которые делают
возможной диалогическую коммуникацию, но она абстрагируется от самих диалогических отношений… Диалогические отношения не сводятся к логическим отношениям и к означиванию, которые сами по себе лишены диалогического момента. Они должны быть облечены в слова, стать произнесенными, выраженными
в словах, в позициях разных субъектов, чтобы между ними появились диалогические отношения… Диалогические отношения совершенно невозможны без логических отношений и сигнификации, но не сводятся к ним, обладая собственной спецификой»
(Проблемы поэтики Достоевского).
Настаивая на различии между диалогическими и собственно
логическими отношениями, Бахтин подчеркивает, что отношения, структурирующие повествование (автор–персонаж; можно
добавить субъект высказывания–субъект, которому оно адресовано), возможны, поскольку диалогизм присущ самому языку.
Бахтин не объясняет, в чем состоит эта двойственность языка, но
подчеркивает, что «диалог есть единственная возможная сфера
существования языка». Сегодня мы можем обнаружить диалогические отношения на многих уровнях языка: в комбинаторной
диаде язык /речь; в системе языка (общественный договор монологичен так же, как система взаимосвязанных ценностей, которая актуализуется в диалоге с другим) и речи (по сути «комбинаторной», которая является не творчеством индивида, но его индивидуальной конструкцией на базе обмена знаками). На другом
уровне (который сравним с амбивалентным пространством романа) также обнаруживается «двойственный характер языка»: синтагматически (реализуясь в продолженности, присутствии и через метонимию) и систематически (реализуясь в ассоциации, отсутствии и через метафору). Было бы важно на лингвистическом
уровне проанализировать диалогические обмены между этими
двумя осями языка как базу амбивалентности романа. Отметим
также двойственные структуры и их взаимоналожение в отноше-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ниях код /сообщение (R. Jakobson, Essais de linguistique generale,
chap. 9), что также помогает уточнить бахтинскую идею диалогизма как имманентного языку.
Бахтинский дискурс означает то же, что имел в виду Беневенист, когда говорил о дискурсе, т. е. «языке, рассматриваемом как
то, что практикуется индивидом» или, словами самого Бахтина:
«Чтобы отношения между сигнификацией и логикой стали диалогичными, они должны воплотиться, т. е. войти в иную сферу
существования; стать дискурсом, т. е. высказыванием, и получить
автора, т. е. субъекта высказывания» (Проблемы поэтики Досто-
евского). Но для Бахтина, вышедшего из революционной России,
озабоченной социальными проблемами, диалог — это не только
язык, освоенный индивидом, это и письмо, где прочитывается
другой (без какой бы то ни было аллюзии на Фрейда). Таким образом, бахтинский диалогизм предполагает письмо, равно как и
субъективность и коммуникативность или, лучше сказать, интер-
текстуальность; с точки зрения такого диалогизма понятие
«личность–субъект письма» затушевывается, чтобы уступить
место другому, а именно «амбивалентности письма».
Амбивалентность
Термин «амбивалентность» подразумевает проникновение
истории (общества) в текст и текста в историю; для писателя они
едины и представляют собой одно и то же. Говоря о «двух голосах, которые соединяются в повествовании», Бахтин имеет в виду
письмо как прочтение предшествующего литературного корпуса,
текст как абсорбцию другого текста и ответ на него (полифонический роман изучается как абсорбция карнавала, монологический роман — как подавление этой литературной структуры, которую из соображений диалогизма Бахтин называет «мениппея»). С этой точки зрения текст не может быть уловлен одной
лингви стикой. Бахтин постулирует необходимость науки, которую он называть транслингвистической и которая в связи с диалогизмом языка должна прояснить интертекстуальные отношения, отношения, которые в дискурсе XIX в. назывались «социальной ценностью» или моральным «посланием» литературы.
Лотреамон хотел писать, чтобы способствовать высокой морали.
На практике эта мораль реализовалась как амбивалентность текстов: Chants de Maldoror и Poesies представляют собой постоян-
ный диалог с предшествующим корпусом литературы. Диалог и
амбивалентность оказываются, таким образом, для автора единственным способом внедриться в историю, проповедуя амбивалентную мораль отрицания как утверждения.
Диалог и амбивалентность приводят к важному заключению.
Поэтический язык во внутреннем пространстве текста, как и в
пространстве текстов, представляется как «двойственный». Поэтическая программа, о которой говорит Соссюр (Анаграммы),
находится в промежутке от нуля до двух: «одно» (определение,
«истина») не существует в своем собственном пространстве.
Можно сказать, что дефиниция, детерминация, знак равны между собой, а концепт знака, предполагающий вертикальное
(иерархическое) распределение означающего-означаемого, нельзя применять к поэтическому языку, представляющему собой
бесконечные объединения и комбинации.
77
Слово, диалог и роман
78
Понятие знака (Sa-Sé), являющееся результатом научной
абстракции (тождество–субстанция–причина–цель как структура фразы в индоевропейской культуре), предполагает вертикальное линеарное и иерархизирующее распределение. Понятие
удвоение, появившееся в результате размышлений по поводу ли-
тературного языка, означает «опространствление» и установление корреляции с литературным (лингвистическим) эпизодом.
Это означает, что минимальная единица поэтического языка, по
крайней мере, двойственна (в смысле не диады означающее–означаемое, но один и другой) и представляется в функционировании
поэтического языка как табулярная модель, где каждая «единица» (в дальнейшем это слово можно использовать только закавыченным, поскольку каждая единица двойственна) предстает как
мультидетерминированная вершина. Двойственность становится
минимальным эпизодом этой параграмматической семиотики,
которую разработали Соссюр (Анаграммы) и Бахтин.
Не претендуя на завершение этих размышлений, дальше мы
будем настаивать на одном из их последствий: невозможность с
помощью логической системы «ноль–один» (ложь–истина, ничто–нотация) понять функционирование поэтического языка.
Действительно, научный метод — это метод логический, основанный на греческой (индоевропейской) фразировке, которая
строится как субъект-предикат и дальше следует как идентификация, детерминация, причинность. Современная логика от Фреге и Пеано до Лукасевича, Аккермана или Черча, которая развивалась в измерениях 0–1, а также логика Буля, которая, будучи
составляющей теории множеств, обеспечила формализации, более изоморфные функционированию языка, не применима в сфере поэтического языка, где 1 не имеет предела.
Поэтический язык невозможно формализовать посредством
логических (научных) процедур, не исказив его. Литературная
семиотика исходит из поэтической логики, где концепт мощно-
сти континуума покрывает интервал от 0 до 2, где 0 означает, а 1
имплицитно трансгрессируется.
На этой «мощности континуума» от нуля до специфиче-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ски поэтической двойственности можно заметить, что «запрет»
(лингвистический, психический, социальный) — это 1 (Бог, закон, определение), и единственной лингвистической практикой,
которая «нарушает» такой запрет, является поэтический дискурс. Не случайно, что недостаточность Аристотелевой логики
применительно к языку отмечали: с одной стороны, китайский
философ Чан Тун Сун, который отправляется от другого лингвистического горизонта (идеограммы), где место Бога занимает
«диалог» Ин–Янь; с другой стороны, Бахтин, который пытался
превзойти формалистов динамическим теоретизированием в ре-
волюционном обществе. Для него нарративный дискурс, который
он приспосабливает к эпическому, — это запрет, «монологизм»,
подчиненность коду 1, Богу. Соответственно эпическое представляет собой религиозное, теологическое, и все «реалистическое» повествование, подчиняющееся логике 0–1, догматично.
Реалистический роман, который Бахтин называет монологичным
(Толстой), имеет тенденцию развиваться в этом пространстве.
Реалистическое описание, определение «характера», создание
«персонажа», развитие «сюжета» — все эти дескриптивные элементы нарративного повествования принадлежат интервалу 0–1
и являются монологичными. Единственным дискурсом, где поэтическая логика 0–2 полностью реализуется, становится карнавал: он трансгрессирует правила лингвистического кода, а также
социальной морали, принимая логику сновидения.
Фактически эта «трансгрессия» лингвистического кода (ло-
гического, социального) в карнавале возможна и эффективна
только потому, что она вводит другой закон. Диалогизм не является «свободой в полном смысле слова»: это «шутка» (Лотреамон), но драматическая, иной императив, чем 0. Следовало бы
настаивать на этой особенности диалога как трансгрессии, уза-
конивающей себя, чтобы радикальным и категорическим образом
отличить его от псевдо-трансгрессии, характерной для определенной современной литературы — «эротической» и пародийной. Желая быть «либертинной» и «релятивизирующей», она
вписывается в поле действия закона, предвидящего свою транс-
грессию; она, таким образом, представляет собой компенсацию
монологизма, не размещается в интервале 0–1 и не имеет ничего
общего с архитектоникой диалогизма, который подразумевает
формальный разрыв с нормой и связь оппозиционных, но не
взаи моисключающих терминов.
Роман, охватывающий карнавальную структуру, назван поли-
фоническим. Среди примеров, приводимых Бахтиным, можно назвать Рабле, Свифта, Достоевского. Мы можем добавить ро ман«модерн» XX в. — Джойс, Пруст, Кафка — с уточнением, что полифонический роман модерна, занимающий по отношению к
монологизму статус, аналогичный статусу диалогического романа предыдущих эпох, совершенно отличается от последнего.
В конце XIX в. действовало ограничение, состоящее в том, что
диалог у Рабле, Свифта или Достоевского оставался на репрезентативном, фиктивном уровне, тогда как полифонический роман
нашего века оказывается «неудобочитаемым» (Джойс) и внутри
языка (Пруст, Кафка). Начиная с этого момента (разрыва, который был не только литературным, но также социальным, политическим, философским) проблема интертекстуальности (интертекстуального диалога) была поставлена как таковая. Теория
79
Слово, диалог и роман
80
Бахтина (как и представленная в соссюровских «Анаграммах»)
исторически образовалась из этого разрыва: Бахтин обнаружил
текстуальный диалогизм у Маяковского, Хлебникова, Белого
(если упомянуть лишь некоторых из писателей времен революции, которые внесли заметный вклад в этот скриптуральный разрыв) раньше, чем он распространился в истории литературы как
принцип полного ниспровержения и всей протестной продукции.
Таким образом, бахтинский термин диалогизм как французский семический комплекс подразумевает: двойственность, язык
и другую логику. Начиная с появления этого термина, обозначился новый подход к поэтическим текстам, который может принять
литературная семиотика. Логика, подразумеваемая «диалогизмом», одновременно является: 1) логикой дистанции и связи
между различными терминами фразы или нарративной структуры, указывающая становление — в противоположность уровню
продолженности и субстанции, которые подчиняются логике бытия и могут быть обозначены как монологические; 2) логикой
аналогии и невзаимоисключающей оппозиции в противоположность уровню идентифицирующих причинности и детерминации,
которые можно обозначить как монологические; 3) трансфинитной логикой, концептом, который мы заимствовали у Кантора и
который вводит в мощность континуума поэтического языка (0–2)
второй принцип формирования: поэтический эпизод «непосредственно превосходит» (не в причинном смысле) все предшествующие эпизоды, подчиняющиеся Аристотелевой последовательности (научные, монологичные, нарративные). Тогда
амбивалентное пространство романа предстает как упорядоченное двумя принципами формирования: монологическим (каждый
последующий эпизод детерминирован предыдущим) и диалогическим (трансфинитные эпизоды, непосредственно превосходящие предыдущую причинную последовательность)
Диалог лучше всего иллюстрируется в структуре карнавального языка, где символические отношения и аналогия наступают
на отношения субстанция–каузальность. Термин амбивалент-
ность можно применять к пермутации двух пространств, наблю-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
даемых в структуре романа: 1) диалогического и 2) монологического.
Концепция поэтического языка как диалога и амбивалентности приводит Бахтина к пересмотру структуры романа, которая
связывает форму классификации слов повествования с типологией дискурса.
1
.
1
Подчеркнем, что введение понятий из теории множеств в рассуждения, относящиеся к поэтическому языку, всего лишь метафоричны: это возможно, поскольку
можно провести аналогию между отношениями аристотелевской /поэтической логики, с одной стороны, и счетностью /бесконечностью — с другой.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]