Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
ях производства и деструкции, всегда мало правдоподобных, но
«анафоричных». Если верно, что культуру можно определить,
1
исходя из ее отношения к знаку (речи)
, то очевидно, что культура, которая объявляет себя антитеологичной, разрушает фундаментальные характеристики знака (двойственность, силлогистическую структуру, метафорическое построение смысла и /или
риторики), чтобы заместить их диалектической пермутацией лингвистических сегментов (которые скорее переменные, чем знакиозначающие /означаемые), не производных, не идентифицируемых, бесконечных, поскольку не выводимых из уже наличного,
предшествующего самой продуктивности. Такая пермутация —
это не семиотизация в средневековом смысле слова, поскольку ее
проблему составляет не смысл, а то, что ему предшествует и его
превосходит. Как всегда, продуктивность, о которой идет речь,
опережает науку о себе; науку об этой продуктивности следует
разрабатывать, исходя из семиотики, но не столько во всем следуя ей одной (чтобы избежать декоративного миниатюризма
Средневековья), сколько обращаясь к ее помощи как к инструментарию, а не зафиксированной системе. В любом случае в этом
универсуме транслингвистической продуктивности нет места
правдоподобию: оно остается провинциальной монополией,
внеш ней по отношению к обществу информации и потребления.
161
1
Lotman J. Problèmes de la typologie des cultures // Information sur les sciences
sociales. Avril-Juin, 1967. P. 29.
1967
Продуктивность, называемая текстом
оэзия и негативность
П
Не должно ли допустить, что человека пытающегося высказаться о несуществующем, и говорящим назвать нельзя?
Осуществление функции суждения стало возможным лишь благодаря созданию символа отрицания.
…сознательному в нас недостает того, что сияет
в вышине.
…Что до меня, то именно этого я требую от
письма и берусь обосновать свое требование.
Малларме. Музыка и Литература
Платон. Софист
Фрейд. Отрицание
Ассимилировав все системы означивания в модель речи (существенно важным жестом, опровергающим герменевтические
спекуляции), семиотика сегодня должна поставить проблему
специфики различных семиотических практик.
Ниже мы обратимся к особому типу означивающих практик:
поэтическому языку, охватывая этим понятием, согласно посту-
1
лату Романа Якобсона, как «поэзию», так и «прозу»
. Соответственно для нас поэтический язык — особый тип семиотического
функционирования среди множества других означивающих
практик, а не самодовлеющий (конечный) объект в себе, которым
обмениваются в процессе коммуникации.
Не претендуя на исчерпывающую характеристику черт,
свойственных этой особой семиотической практике, мы рассмотрим ее лишь в одном аспекте — негативности. В качестве отправной точки мы примем философское определение негативности,
данное Гегелем, и в ходе наших размышлений будем уточнять
специфику поэтического отрицания:
«…отрицательное — это целое… противоположение, абсолютное, не соотносящееся с иным различие; это различие как
противоположение исключает из себя тождество, но тем самым
1
«Эту функцию (поэтическую функцию) нельзя успешно изучать в отрыве от
общих проблем языка, и, с другой стороны, анализ языка требует тщательного рассмотрения его поэтической функции. Любая попытка ограничить сферу поэтической
функции только поэзией или свести поэзию только к поэтической функции представляет собой опасное упрощенчество» (Якобсон Р. Лингвистика и поэтика // Структу-
рализм: «за» и «против». М.: Прогресс, 1975. С. 202). Поскольку эти поэтические осо-
бенности более всего поражают нас в том, что принято называть поэзией, из нее мы
и будем черпать примеры. Однако подчеркнем, что развитие литературной практики
с конца XIX в., до того, как это произошло в науке, стирает различие, проводимое
традиционной риторикой между «прозой» и «поэзией».
163
оно исключает само себя, ибо как соотношение с собой оно опре-
1
деляет себя как само тождество, которое оно исключает»
.
В нашем подходе выделяются два аспекта. Во-первых, мы бу-
дем исследовать статус поэтического означаемого в соотнесении
с означаемым в непоэтическом дискурсе (в качестве типичного
примера последнего рассматривается дискурс повседневной устной коммуникации). На этом уровне, который мы определяем как
интертекстуальный, поскольку речь идет о сравнении текстов
различного типа, мы попытаемся продемонстрировать, как в поэтическом означаемом реализуются отношения истинное–ложное, позитивное–негативное, реальное–фиктивное.
Во-вторых, мы подойдем к логическому отношению норма–
аномалия внутри семантической системы поэтического текста
как такового. После этого мы определим тип отрицания, свойственный поэтическому языку, и проследим, как, исходя из этих
структурных особенностей, очерчивается новое пространство,
где можно было бы осмыслить означивающую деятельность: пространство параграмматического письма, в котором субъект исчезает. Мы попытаемся определить это пространство в корреляции
с пространством субъекта (речи–знака) в гегелевском или фрейдистском смысле.
Таким образом, в процессе работы мы будем оперировать се-
мантическими единицами (означаемыми), которые мы выделим
как означающие. Следовательно, мы обратимся к семиотическому уровню анализа.
Подчеркнем также, что цель этого текста — лишь указать на
некоторые проблемы, оставив за собой возможность детально
рассмотреть их в другом месте.
Статус поэтического означаемого
2
Почему мы предпринимаем попытку получить доступ к особенностям семиотической практики, обращаясь к статусу негативности в ее рамках?
Логическая операция негации, которая представляется основой любой символической активности (в той мере, в какой она, по
замечанию Гегеля (см. выше), составляет основу различия и диф-
ференциации), есть нерв, организующий функционирование сим-
3
волизации
. Следовательно, мы встречаемся с этой операцией
каждый раз, когда пытаемся осмыслить язык, и с тем большим
1
Гегель Г. В. Ф. Наука логики. Т. 2. М.: Мысль. 1971. С. 57.
2
Под «поэтическим означаемым» будет пониматься смысл целостного сооб-
щения поэтического текста.
3
«В языке нет ничего, кроме различий», — подчеркивает Соссюр (Соссюр Ф. де.
Труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1977. С. 152).
Поэзия и негативность
164
основанием, если речь идет о построении типологии языков (мы
предпочитаем термин «семиотическая практика», чтобы избежать смешения с одним из типов языка — устным). Подчеркнем,
что именно структурный тип негации, т. е. тип дифференциации,
действующей среди конститутивных единиц (данной семиотической практики), и тип отношений, подчеркивающих эти различия, детерминируют специфику типа практики означивания.
Мы обнаруживаем проблематику отрицания уже в самих началах западной логики, у греков, которые, начиная с Парменида,
затем Платона и особенно стоиков, детально разработали теорию «опровержения»
ни была эта теория, которая непосредственно вызвала рефлексию относительно лжи и небытия, греки всегда находили нечто
таинственное в акте отрицания
пришли к тому, чтобы поделить два аспекта символической деятельности: утверждение
У Платона (в «Софисте») размышление по поводу операций
утверждения и отрицания приобретает форму двусмысленности,
а именно: коль скоро свойство дискурса (Логоса) идентифициро-
вать, быть присутствием в себе, он может включать в себя отрицаемый, т. е. нетождественный, отсутствующий, несуществую-
щий термин лишь в качестве эвентуальности (как несуществование), исходя из которой мы можем сказать, что является иным
отрицаемого: то же самое. Другими словами, логика речи предполагает, что она может быть истинной или ложной («или» в
смысле исключения), той же или иной, существующей или несуществующей, но никогда одновременно той и другой. То, что отрицается говорящим субъектом, опровергается им, конституирует «источник» его речи (поскольку отрицаемое составляет начало дифференциации, т. е. акта означивания), но может участвовать
в речи лишь как исключение из нее, существенно иное по отноше-
1
Напомним, что стоики проводили тонкое различие между отрицанием
(άποφατιϰόν), противоречием (άντιϰεΐμενα) и отказом (άρνητϰόν).
2
См.: Kneale R., Kneale M. The Development of logic. Oxford: Oxford University
Press, 1964. P. 21.
3
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
Утверждение, в той мере, в какой оно представляет собой просто прием (Er-
satz) объединения, является делом Эроса (Freud S. La Négation // Organe officiel de la
Société psychanalitique de Paris. 1934. VII (2)).
4
«Отрицание это эквивалент (Nachfolge) вытеснения, а точнее, инстинкта раз-
рушения (Destruktionstrieb)» (Ibid.).
5
Ницше показал взаимодополнительность этих двух божеств, т. е. двух «операций» утверждение–отрицание в формировании поэтического акта: «Было бы большим
выигрышем для эстетической науки, если бы не только путем логического уразумения, но и путем непосредственной интуиции пришли к сознанию, что поступательное
движение искусства связано с двойственностью аполлонического и дионисического
начал, подобным же образом, как рождение стоит в зависимости от двойственно сти
полов, при непрестанной борьбе и лишь периодически наступающем примирении»
(Ницше Ф. Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм // Ницше Ф. Сочинения.
Т. 1. М.: Мысль, 1990. С. 59).
1
. Однако сколь бы рационализированной
2
. Вследствие этого два божества
3
и отрицание4 — Аполлон и Дионис5.
нию к ней и, следовательно, отмеченное признаком не-существо-
вания, который становится признаком исключенности, ложно-
сти, смерти, фикции, безумия.
Таким образом, логика суждения (которая от Платона до
Хайдеггера является логикой Логоса /речи) ограничивает отри-
цаемый термин, присваивая («поднимая») его с помощью логической (Логос) операции отрицания, понимаемой как Aufhebung
[«снятие»]. Именно в такой форме логика речи в ее наиболее
позд них и утонченных разработках (в диалектике Гегеля) признает отрицание в той мере, в какой оно представляет собой шаг,
1
который сделан, чтобы выделить утверждение идентичности
.
Что же касается отрицания как внутренней функции сужде-
ния, то оно присоединяется к тому же процессу исключения термина «иной»: утверждение несовместимо с отрицанием. Однако
при отсутствии Aufhebung внутреннее для суждения отрицание
принимает форму строгого закона радикального исключения
различия: это — закон исключенного третьего.
Таким образом, независимо от того, является отрицание конститутивным шагом к символизации или внутренней операцией
суждения, в универсуме речи (знака) оно выводит само отрицаемое (иное) за пределы дискурса; внутри Логоса этот термин становится, так сказать, экс-логическим. Однако при осмыслении
речи, начиная с Платона, постулировалось также различие между отрицанием как внутренней операцией суждения и отрицанием как фундаментальным действием означивания (фундаментальным семиотическим действием), причем первая операция
есть частный случай второй, более объемной и охватывающей ее.
Это различие уловил Платон, очертив оппозицию говорить /высказываться в следующей фразе «Софиста»: «Не должно ли допустить, что человека, пытающегося высказаться о несуществу-
2
ющем, и говорящим назвать нельзя?»
. Говорят, когда совершают суждение, т. е. когда принимают логику речи (Логоса), и тогда
отрицание как внутренняя установка суждения представляется в
форме закона исключенного третьего. Высказываются, когда,
обращение к негативности (дифференциации) в акте означивания охватывает все, что не существует в логике (речи) и представляет собой отрицаемый термин (= исходную точку означивания).
Главная трудность с точки зрения Логоса (логики) заключается в
том, чтобы ввести в язык («высказать») то, что не существует в
речи, поскольку маркируется здесь знаком нет. Атрибутировать
165
Поэзия и негативность
1
«…каждое из них имеется лишь постольку, поскольку имеется его небытие,
и притом в тождественном соотношении. …каждое из них есть через небытие своего иного, следовательно, через свое иное или через свое собственное небытие» (Гегель Г. В. Ф. Наука логики. Т. 2. С. 48).
2
Платон. Софист. 237 е.
166
тому, что не существует для речи, лингвистический статус путем
высказывания, т. е. атрибутировать ему своего рода вторичное
существование, отличающееся от того, что логично для него в
речи, — вот на что не может ответить платоновское рассуждение.
И Теэтет возражает Чужеземцу: «В таком случае наше рассуждение о существовании Небытия становится крайне затруднительным».
Кажется, что в платоновском диалоге вырисовывается смутное предчувствие двух типов означивающих практик: одна относится к речи; другая— к высказыванию. Одна — логическая; другую Платон за неимением лучшего называет «крайне затруднительной».
Эта экстра-речь, это вне-логическое объективируются в высказывании, называемом художественным. Именно в «симулякре», в «фигуре», в «образе» Платон собирается искать реализацию того типа негации, который не следует логике речи, поскольку эта негация утверждает отрицаемое, но уже не в жесте
суждения (не в речевом жесте), а в выявлении означивающего
продуцирования, в жесте, одновременно объединяющем позитивность, и негативность то, что существует для речи, и то, что не
существует для нее.
«…то, что мы называем образом, подобием, не будучи действительно несуществующим, все же не существует». Теэтет:
«Кажется, Бытие с Небытием образуют сплетение, совершенно
сбивающее с толку».
Не по причине ли этого «сбивающего с толку сплетения» позитивного и негативного, реального и нереального (сплетения,
которое логика речи оказалась неспособной осмыслить иначе,
как аномалию) поэтический язык (эта анти-речь) считается вне
закона в системе, управляемой платоновскими постулатами?
Рассмотрим ближе, как поэтическое означаемое становится
тем пространством, где «Бытие с Небытием образуют сплетение,
совершенно сбивающее с толку».
1.
Неиндивидуальная конкретность поэтического языка
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
Непоэтический язык обозначает либо нечто особенное (конкретное и индивидуальное), либо нечто общее. Иными словами,
означаемое непоэтического языка в зависимости от контекста
представляет собой либо особенную (конкретную и индивидуальную), либо общую категорию.
Например, в непоэтическом высказывании о комнате речь может идти либо об определенном помещении (об определенном
объекте со своим расположением в пространстве), либо об общем
понятии о комнате как о жилище. Между тем, когда Бодлер пишет:
Среди шелков, парчи, флаконов, безделушек,
Картин, и статуй, и гравюр,
Дразнящих чувственность диванов и подушек
И на полу простертых шкур.
В нагретой комнате, где воздух — как в теплице,
Где он опасен, прян и глух,
И где отжившие, в хрустальной их гробнице,
Букеты испускают дух…
(Мученица. Пер. В. Левика)
речь не идет ни о конкретном, ни об общем, а сам контекст скорее
затуманивает, чем облегчает это разграничение. В этом значении
поэтическое означаемое двусмысленно. Оно принимает самые
конкретные означаемые, конкретизируя их, насколько возможно
(наделяя их все более точными и неожиданными эпитетами), и в
то же время поднимает их, если можно так выразиться, до уровня
1
общности, превышающего уровень понятийного дискурса
. В отрывке из Бодлера построен целый «универсум» значений, где
означаемые более конкретны и более генерализованы, более осязаемы и более абстрактны, чем в речи. Нам кажется, что в этом
высказывании представлен конкретный объект, хотя при прочтении в целом текст убеждает нас: речь идет о столь высокой степени генерализации, что здесь вся индивидуализация исчезает.
Подчеркнем, что поэтическое означаемое обладает амбивалентным статусом: оно разом (то есть одновременно, а не последовательно) оказывается конкретным общим. Оно замыкает в несинтетическом наложении конкретное и общее и тем самым отвергает индивидуализацию: это неиндивидуальная конкретность,
доходящая до общего. Как если бы единичность поэтического
означаемого акцентирована настолько, что, не проходя через индивидуализацию, но раздваивая ее (то есть становясь одновременно и конкретным, и общим), приближается к целому. Таким
образом, мы констатируем, что на этом уровне поэтическое означаемое далеко не исключает возможность, чтобы два термина
(категории) находились в отношении оппозиции (не постулирует:
конкретное vs общее, A vs В), но включает их в амбивалентность,
в несинте тическое объединение (представляемое логической
формулой A Q В). В речи не допускаются такие — конкретные, но
неиндивидуализированные — означаемые, и Платон неоднократно отмечает несовместимость в рамках Логоса конкретного и неиндивидуального:
«Следовательно, говорящий не о чем-либо индивидуальном,
2
как видно, по необходимости и вовсе ничего не говорит»
1
«Изображать следует не столько объект, сколько идею этого объекта» (Ponge F.
Fragments métatechniques (1922). Lyon: Les Écrivains réunis, 1948.
2
Платон. Софист. 237 е.
.
167
Поэзия и негативность
168
2.
Референт и не-референт поэтического языка
То же несинтетическое объединение (A Q В) двух взаимоисключающих терминов наблюдается, когда мы подходим к отношению между поэтическим означаемым и референтом. Поэтическое
означаемое одновременно отсылает и не отсылает к референту,
существует и не существует, является бытием и небытием. На первый взгляд кажется, что поэтический язык обозначает то, что
есть, иными словами, то, что речь (логика) обозначает как существующее (таковы «флаконы», «шелка», «диваны», «статуи»,
«картины» и т. п. у Бодлера); однако все эти означаемые, «претендующие» на то, чтобы точно отсылать к референтам, неожиданно
включают в себя термины, которые в речи (логике) обозначаются
как несуществующие: таковы, например, одушевленные эпитеты,
относимые к неодушевленным объектам («чувственные диваны»,
«испускающие дух» букеты) или же ассоциации расходящихся
семических серий лишь по одной из сем (в случае замещения слова
«вазы» на выражение «хрустальные гробницы», именно сема «конец», которая из всех прочих позволяет ассоциировать «вазы»,
где находят свой конец цветы, с «гробницами», где находят свой
конец люди). В непоэтической речи букеты не «испускают дух», а
диваны не бывают чувственными. Однако это возможно в поэзии,
которая таким образом утверждает существование несуществования и реализует амбивалентность поэтического означаемого.
В пространство, очерченное этой двойной семантической структурой, вписываются метафора, метонимия, все тропы. Действительно, в рамках того, что в нашей культуре называется поэтическим языком, мы не воспринимаем поэтическое означаемое как
просто утвердительное, даже если оно принимает такую форму.
Это утверждение второй степени («существуют чувственные диваны»): оно возникает одновременно с отрицанием, которое диктует нам логика речи («чувственных диванов не существует»).
В отличие от Aufhebung, характерного для негативного хода, конституирующего означивание и суждение, негация, действующая
внутри поэтического означаемого, объединяет в рамках одной и
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
той же означивающей операции логическую норму, ее отрицание
(«неверно, что не бывает чувственных диванов») и утверждение
этого отрицания — без дифференциации этапов на триаду.
Негативность поэтического означаемого отличается также и
от отрицания как внутренней операции суждения. Поэзия не говорит: «Неверно, что не бывает чувственных диванов», что было
бы отрицанием отрицания, возможным в логике речи (суждения),
т. е. вторичным отрицанием, следующим за первым, когда каждое
сдвинуто по отношению к другому во времени и пространстве.
Поэзия провозглашает симультанность (хронологическую и про-
странственную) возможного и невозможного, реального и фиктивного.
Таким образом, в нашем обществе логика речи подлежит чтению поэзии: мы знаем, что высказываемое с помощью поэтического языка не существует (с точки зрения логики речи), но мы
принимаем бытие этого небытия. Иными словами, мы представляем себе это бытие (это утверждение) на фоне небытия (отрицания, исключения). Именно по отношению к логике речи, которая
покоится на несовместимости двух терминов негации, их несин-
тетическое объединение, происходящее внутри поэтического
означаемого, приобретает свою означивающую ценность. Если в
поэтическом языке возможно все, эта бесконечность возможностей может быть прочитана лишь в соотнесении с «нормальным
состоянием», задаваемым логикой речи. Познающий субъект,
имеющий дело с поэтическим языком, осмысливает его в своем
научном дискурсе, по отношению к собственной логике, оперирующей между полюсами 0–1 (ложно–истинно), где термины негации взаимоисключаются. Именно это «по отношению» освобождает место, чтобы категоризировать поэзию как отклоняющийся дискурс, как аномалию.
Нсомненно, иное происходит в процессе собственно текстового продуцирования, которое, не воспринимаясь как аномалия,
реверсирует отношение «речь /поэтический язык» (= норма /
аномалия) и устанавливает в качестве отправной точки бесконеч-
ность поэтического кода, где бивалентная логика вступает в качестве предела, реконструирующего субъект суждения. Таким
образом, «по отношению» существует всегда, но вместо того,
чтобы установить речь как норму, субъект придает ей статус пре-
дела. Далее мы попытаемся формализовать это отношение между
логикой обычной речи и логикой означивающего продуцирования внутри поэтической семиотической практики, избегая понятия аномалии (которое предполагает категоризацию особенностей поэтического дискурса, а не их структурное изучение) и сохраняя понятие комплементарности для Логоса и поэтического
языка.
169
Поэзия и негативность
3.
Чужой дискурс в пространстве поэтического языка.
Интертекстуальность. Параграмматизм
Поэтическое означаемое отсылает к другим дискурсивным
означаемым так, что они прочитываются в поэтическом высказывании. Таким образом, вокруг поэтического означаемого создается множественное текстовое пространство, элементы которого
отображаются в конкретном поэтическом тексте. Мы будем называть такое пространство интертекстуальным. В свете интертекстуальности поэтическое высказывание представляет собой
170
подмножество более мощного множества как пространства текстов, отображаемого в нашем подмножестве.
С этой точки зрения ясно, что поэтическое означаемое не следует считать релевантным лишь одному коду. Это место пересечения нескольких (по меньшей мере, двух) кодов, находящихся в
1
отношении взаимоотрицания
.
Проблему пересечения (и разделения) нескольких разнородных дискурсов в поэтическом языке поднял в своих «Анаграммах» Фердинан де Соссюр.
Исходя из понятия параграммы, которое употребляет Соссюр, мы смогли установить фундаментальную особенность функционирования поэтического языка, обозначенную нами как параграмматизм, а именно: абсорбция множества текстов (смыслов) в поэтический мессадж, который в то же время представлен
в качестве центра одним-единственным смыслом.
Показательным примером интертекстуального пространства — места порождения поэзии — и /или примером фундаментального параграмматизма поэтического означаемого могут послужить «Стихотворения» Лотреамона.
Нам удалось выделить три типа связей, соединяющих фрагменты «Стихотворений» в конкретные тексты, практически цитирующие предшествующих авторов.
а. Полное отрицание
Чужой эпизод полностью отрицается, а смысл текста-референта инверсируется.
Например, у Паскаля:
«Пока я записываю свою мысль, она иногда от меня
ускользает, но это напоминает мне о позабытой было
моей слабости, что для меня не менее поучительно, чем
усколь знувшая мысль, ибо для меня важно только одно:
по стигать мое ничтожество».
У Лотреамона получается:
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
«Когда я записываю свою мысль, она от меня отнюдь не
ускользает, и это напоминает мне о моей позабытой было
силе. Преодлевая сопротивление мысли, я получаю знание. Для меня важно только одно: постичь противоречия
моего ума и ничтожества».
1
На этом уровне осмысления мы не проводим различия между отрицанием, от-
носящимся к противоречию и оппозиции. В связи с дальнейшими рассуждениями см.
также: Pleynet M. Lautréamont par lui-même. P.: Seuil, 1966; Sellers Ph. La science de
Lautréamont // Sellers Ph. Logiques. P.: Seuil, 1968 (рус. пер.: Соллерс Ф. Наука Лотреамона // Лотреамон. Песни Мальдорора. Стихотворения. Лотреамон после Лотреамона / Составление, общая редакция и вступительная статья Г.К. Косикова. М.: Ad
Marginem, 1998. — Прим. пер.).
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]