Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
слово, сказанное «некстати» из-за его вольного цинизма, профанации сакрального, нарушения этикета. Мениппея состоит из
контрастов: добродетельная гетера, великодушный разбойник,
мудрец — одновременно свободный и раб и т. п. Она использует
внезапные ходы и изменения, высокое и низкое, взлеты и падения, мезальянсы всех видов. Язык кажется зачарованным «дублированием» (своей собственной возможностью удвоить «внешнее» графическим следом) и логикой оппозиций, которая заменила логику тождества в определении терминов. Как всеобъемлющий
жанр, мениппея строится как мозаика из цитат. Она принимает
все жанры: новеллы, письма, беседы, смесь стихов и прозы, чье
структурное значение состоит в установлении дистанции пишущего по отношению к своему и этим текстам. Полистилистика и
политональность мениппеи, диалогический статус ее слова объясняют невозможность для классицизма и авторитарного общества вообще запретить его в романе — наследнике мениппеи.
Выстраиваясь как исследование тела, сновидения и языка,
письмо, характерное для мениппеи, тесно связано с реальностью: это своего рода политический журнализм эпохи. Ее дискурс экстериоризует текущие политические и идеологические
конфликты. Диалогизм ее слов составляет практическую философию, ведущую борьбу с идеализмом и религиозной метафизикой (с эпическим): он конституирует социальную и политическую
мысль эпохи, дискутирующую с теологией (законом).
2. Таким образом, мениппея структурируется как амбивалентность, как ядро двух тенденций в западной литературе: репрезентация с помощью языка как сценическая постановка и исследование языка как коррелятивной системы знаков. Язык в
менип пее становится одновременно репрезентацией внешнего
пространства и «опытом продуцирования собственного пространства». В этом двусмысленном жанре обнаруживаются пред-
посылки реализма (вторичная активность по отношению к пережитому, где человек описывает себя, преподнося в спектакле,
чтобы завершить созданием «персонажей» и «характеров»), а
также отказ от определения психического универсума (актив-
ности в настоящем, которая характеризуется образами, жестами
и словами-жестами, благодаря которым человек видит свои пределы в области безличного). Этот второй аспект мениппеи обнаруживает ее структуру, подобную структуре сновидения или
иероглифического письма, либо, если хотите, театра жестокости,
который представлял себе Арто. В этом смысле мениппея «сравнима не с индивидуальной жизнью, не с тем индивидуальным аспектом жизни, где торжествуют характеры, но со своего рода
свободной жизнью, которая изгоняет человеческую индивидуальность и где человек — не более чем отражение». Соответ-
91
Слово, диалог и роман
92
ственно мениппея не имеет катартического эффекта; это праздник жестокости, а также политический акт; она не передает никакого определенного послания, кроме самой себя, «вечной радости
становления» и исчерпывается в акте и времени настоящего. Появившись после Сократа, Платона и софистов, она — современница эпохи, когда мышление перестало быть практикой (отношение к ней как к techne свидетельствует о том, что разделение
praxis /poiesis уже свершилось). В аналогичном развитии литература, становясь «мыслью», осознала себя как знак. При отчуждении человека от природы и общества произошло его отчуждение
от самого себя, и он обнаружил свое «внутреннее» и «реифицировал» это открытие в амбивалентности мениппеи. Это были знаки, предшествующие реалистической репрезентации. Однако мениппее не был свойствен монологизм теологического типа (или
человеко-Бога эпохи Ренессанса), который мог бы консолидировать ее репрезентирующий аспект. Она подчинялась «тирании»
текста (но не речи как отражению универсума, который существовал до нее), или, скорее, собственной структуре, которая выстраивается и понимается относительно самой себя. Таким образом, мениппея выстраивается как иероглиф, будучи также спек-
таклем, и именно эту амбивалентность унаследовал роман,
прежде всего, полифонический, которому неизвестны ни закон,
ни иерархия, поскольку это множественность лингвистических
элементов с диалогическими отношениями. Впрочем, принцип
объединения различных частей мениппеи — это подобие (сходство, зависимость, откуда следует «реализм»), но также и смежность (аналогия, противопоставление, откуда следует «риторика» не в смысле орнаментальности, как ее трактует Кроче, но как
оправдание в языке и с его помощью). Амбивалентность мениппеи проистекает из коммуникации между двумя пространства-
1
— сцены и иероглифа, репрезентации посредством языка и
ми
опытом внутри языка, системы и синтагмы, метафоры и метонимии. Именно эту амбивалентность унаследовал роман.
Иными словами, диалогизм мениппеи (и карнавала), который
скорее передает логику отношений и аналогий, чем субстанции и
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
вывода, противостоит аристотелевой логике, а по отношению к
внутреннему строению формальной логики, гранича с ней, про-
1
Возможно, Бахтин имел в виду этот феномен, когда писал: «Язык романа
нельзя разместить на поверхности или выстроить в линию. Он представляет собой
систему пересекающихся поверхностей. Автор как создатель всего романа не может
размещаться ни на одной из лингвистических поверхностей: он размещается в регулирующем центре, который представляет пересечение поверхностей. И все поверхности
находятся на разных расстояниях от этого центра автора» («Слово в романе», Вопросы литературы, 8/1965). Фактически автор не что иное, как сцепление центров. Приписывать ему один центр — значит ограничивать его монологической, теологической
позицией.
тиворечит ей и ориентирует ее на другие формы мышления. Действительно, эпохи, когда развивалась мениппея, характеризовались оппозицией по отношению к аристотелизму, и авторы полифонических романов, кажется, не одобряли также структуры
официальных идей, основанных на формальной логике.
Субверсивный роман
1. Мениппея в Средние века подавляласть авторитетом религиозных текстов, а в буржуазную эру — абсолютизмом индивидуализма и вещей. Только с наступлением Нового времени, там,
где эпоха была свободна от Бога, в романе возродилась сила мениппеи.
Если общество Нового времени (буржуазное) не приняло
полностью, но сделало вид, что признало себя в романе
идет скорее о категории монологических, т. е. реалистических
повествований, которые ограничивали карнавал и мениппею, а
также их структурирование, сложившиеся, начиная с Ренессанса.
Напротив, диалогический роман в духе мениппеи, с его тенденцией отказываться от репрезентации и эпики, едва терпели, т. е.
провозглашали нечитабельным, игнорировали и порицали: в этот
период его относили к своего рода карнавальному дискурсу, который средневековые студенты практиковали за стенами церкви.
Роман Нового времени, особенно полифонический, вобравший в себя мениппею, воплотил усилие европейской мысли выйти
за рамки самотождественных причинно детерминированных субстанций, чтобы ориентироваться на другой способ мышления:
осуществляющийся в форме диалога (логика дистанции, связи,
аналогии, невзаимоисключающих оппозиций, трансфинитности).
Не удивительно поэтому, что роман рассматривался как жанр
низкий (в эпоху классицизма и в сходных с ней режимах) или субверсивный (я говорю здесь о великих авторах полифонического
романа всех эпох — Рабле, Свифт, Сад, Лотреамон, Джойс, Кафка, Батай — упоминая только тех, кто сегодня оказался и продолжает быть на полях официальной культуры). Обращаясь к слову
и нарративной структуре романа XX в. можно продемонстрировать, как европейская мысль переступила через свои конституирующие характеристики: тождество, субстанция, причинность,
1
, то речь
93
Слово, диалог и роман
1
Эта идея поддерживается всеми теоретиками романа: A. Thibaudet, Réflexions
sur le roman, 1938; Koskimies, “Theorie der Romans”, Annales Academiae Scientiarum
Finnicae, I ser. B, t. XXXV, 1935; G. Lukacs, la Théorie du roman (Ed. fr., 1963) и др.
К представлению о романе как диалоге приближается интересное исследование
Wayne C. Booth, The Rhetoric of fiction, University of Chicago Press, 1961. Его идеи от-
носительно reliable и unreliable писателя близки к бахтинским исследованиям диалогизма в романе, однако без установления связи между «иллюзионизмом» романа и
лингвистическим символизмом.
94
определенность — и сменила их другими: аналогия, отношение,
оппозиция, связанные с диалогизмом и амбивалентностью, характерными для мениппеи
Поскольку весь этот исторический инвентарь, который показал Бахтин, вызывает образ музея или работу архивариуса, он
больше не укоренен в нашем актуальном времени. Все, что пишется сегодня, обнаруживает возможность или невозможность читать и переписывать историю. Эта возможность очевидна в литературе, которая через произведения нового поколения проявляется там, где текст выстраивается как театр и как чтение. Как
сказал об этом Малларме, который был первым, кто понял книгу
как мениппею (еще раз подчеркнем, что этот термин Бахтин использовал, чтобы разместить в истории определенный способ
письма), литература «это всегда лишь отблеск того, что предшествует или имеется до ее порождения».
2. Теперь мы построим две модели организации нарративной
сигнификации, исходя из двух диалогических категорий: 1. Субъект (S) ↔ Адресат (D). 2. Субъект высказывающий ↔ субъект высказывания.
Первая модель предполагает диалогическое отношение. Вторая — модальные отношения в ходе реализации диалога. Модель 1 детерминирует жанр (эпическая поэма, роман), модель 2 —
варианты жанра.
В структуре полифонического романа первая диалогическая
модель (S ↔ D) полностью работает в письменном дискурсе и
предстает в постоянном споре с ним. Собеседник писателя и сам
является писателем в качестве читателя другого текста. Тот, кто
пишет, является тем же, кто читает. Его собеседник — это текст,
он уже не он, но текст, который себя перечитывает и переписывает. Диалогическая структура появляется в свете текста, выстраивающегося по отношению к другому тексту как амбивалентность.
Напротив, в эпике D — это абсолютно экстратекстуальная
единица (Бог, сообщество), которая релятивизирует диалог
вплоть до его элиминирования и редуцирования до монолога. Со-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ответственно понятно, почему роман XIX в., называемый классическим, и любой роман с идеологической ориентацией тяготеет к
эпичности и отклоняется от структуры собственно романа (мож-
1
.
1
Логику такого рода можно обнаружить в современной физике и в древней китайской мысли: оба направления познания равно антиаристотелевские, антимонологичные, диалогичные. На эту тему см.: Hayakawa S.I. “What is meant by Aristotelian
structure of language” in Language, Meaning, and Maturity, New York, 1959; Chang Tungsun “A Chinese Philosopher’s theory of knowledge” in Our Language our World, New York,
1959, и в журнале Tel Quel 38 под названием la Logique chinoise; J. Needham, Science and
Civilisation in China, vol. II, Cambridge, 1965.
но сравнить эпический монологизм Толстого и характерный для
романа диалогизм Достоевского).
В рамках второй модели можно наблюдать множество воз-
можностей:
a. Совпадение субъекта высказывания (S
субъекта, совершающего высказывание (S
) c нулевым значением
e
), который может
a
обозначаться как «он» (безличное местоимение) или как имя
собственное. Это самая простая нарративная техника, которая обнаруживается при зарождении повествования.
b. Совпадение субъекта высказывания (S
ющего высказывание (S
). Это рассказ от первого лица: «Я».
a
с. Совпадение субъекта высказывания (S
) и субъекта, соверша-
e
) с адресатом (D). Это
e
рассказ от второго лица: «Ты». Таково, например, объектное
слово Раскольникова в «Преступлении и наказании». Тщательное изучение этой техники осуществил Мишель Бютор в
работе la Modification.
d. Совпадение субъекта высказывания (S
ектом, совершающим высказывание (S
) одновременно с субъ-
e
) и с адресатом (D). Ро-
a
ман тогда становится проблематичным с точки зрения письма
и обнаруживает мизансцену диалогической структуры книги.
В то же время текст становится прочтением (цитирование и
комментирование) внешнего корпуса литературы, выстраиваясь, таким образом, как амбивалентность. Примером может
служить Drame Филиппа Солле, использовавшего личные мес-
тоимения и анонимные цитаты, приводимые в романе.
Анализ работ Бахтина приводит к построению следующей па-
радигмы:
95
Практика Бог
«Дискурс» «История»
Диалогизм Монологизм
Корреляционная логика Аристотелева логика
Синтагма Система
Карнавал Повествование
Амбивалентность
Мениппея
Полифонический роман
Мы хотели бы, наконец, подчеркнуть важность концептов
Бахтина: статус слова, диалог и амбивалентность, — а также
очертить некоторые перспективы, которые открывает их применение.
Слово, диалог и роман
96
Определяя статус слова как минимальной единицы текста,
Бахтин уловил структуру на уровне, более глубинном, чем фраза
и риторические фигуры. Понятие статуса добавило к образу
текста как корпуса атомов образуемые им связи, благодаря которым слова функционируют как кванты. Таким образом, модель
поэтического языка связывается теперь с проблематикой не линии или поверхности, но пространства и бесконечности, которые можно формализовать с помощью теории множеств и новых
направлений математики. Современный анализ нарративной
структуры настолько утончен, что превосходит представления о
функциях (кардинальных или осуществляющих катализ), индексах (как таковых или информационных) или видение повествования как выстроенного согласно логической или риторической
схеме. Признавая неоспоримую ценность подобных исследова-
1
, можно задаться вопросом, не слишком ли перегружены эти
ний
исследования a priori представлениями о иерархизирующем или
гетерогенном мета-языке повествования и не является ли наивный взгляд Бахтина, центрированный на слове и на безграничных
возможностях диалога (комментирование цитаций), одновременно более простым и более проясняющим.
Диалогизм, которым мы обязаны Гегелю, не следует, однако,
путать с его диалектикой, предполагающей триаду, где борьба и
проекция (переход) не выходят за пределы аристотелевой традиции, основанной на субстанции и причине. Диалогизм замещает
эти концепты, вбирая их в понятие отношения, и не предполагает
перехода, но вместо гармонии предполагает идею разрыва (оппозиции, аналогии) в качестве способа трансформации.
Диалогизм помещает философские проблемы внутрь языка,
понимаемого как корреляция текстов, как письмо-чтение, идущие в паре с не-аристотелевой, синтагматической, корреляционной, «карнавальной» логикой. Следовательно, одной из фундаментальных проблем, к которым сегодня приблизилась семиотика, становится эта «другая логика», которая ждет описания без
их искажения.
Термин «амбивалентность» полностью соответствует пере-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ходной стадии европейской литературы, которая представляет
собой сосуществование (амбивалентность) «дублирования реальности» (реализм, эпика) и самой «реальности» (лингвистическое исследование, мениппея) перед тем, возможно, как завершиться в мышлении, подобном тому, что характерно для живописи: передать сущность в форме, в конфигурации пространства
1
Этой важной теме посвящены исследования структуры повествования, опуб-
ликованные в Communications, 8 /1966 (Roland Barthes, A.J. Greimas, Claude Brémond,
Umberto Eco, Jules Gritti, Violette Morin, Cristian Metz, Tzvetan Todorov, Gérard Genette).
(литературного), проявить мысль (литературную) без претензий
на «реализм». Он отсылает к изучению — через язык — пространства романа и его трансмутаций, устанавливая, таким образом, отношения между языком и пространством и побуждая к
тому, чтобы анализировать их как способы мышления. Изучая
амбивалентность спектакля (реалистическая репрезентация) и
самой реальности (риторика), можно проследить место, где между ними происходит разрыв (или соединение). Это будет график
движения, на котором видно, как наша культура вырывается из
самой себя, чтобы себя превзойти.
Траектория, которая выстраивается между двумя полюсами,
задаваемыми диалогом, радикальным образом упраздняет в нашем философском поле проблемы причинности, финальности
и т. п. и стимулирует интерес к диалогическому принципу в пространстве мысли, значительно более обширном, чем характерное
для романа. Диалогизм в большей степени, чем бинарность, становится, возможно, базой для интеллектуальной структуры нашей эпохи. Доминирование романа и амбивалентных литературных структур, привлекательность для молодежи сообществ (карнавального типа), квантовые обмены, интерес к корреляционному
символизму китайской философии — вот лишь некоторые из элементов, которыми отмечена мысль модерна и которые подтверждают эту гипотезу.
97
1966
Слово, диалог и роман
семиологии параграмм
О
Простое выражение либо возможно как
алгебраическое либо невозможно…
Это приводит к теоремам, которые следу-
ет доказывать (1911).
Ferdinand de Saussure
Некоторые исходные принципы
I. 1. В рамках литературной семиотики уже заметна тенденция преодолеть то, что считается недостатками, присущими
структурализму: «статичность»
титься к решению оправдывающей ее задачи: отыскать формализм, изоморфный литературному продуцированию как таковому. Этот формализм возможен на основе двух методологий:
1. Математика и метаматиматика — искусственные языки, которые, благодаря независимости их условных обозначений, все более и более освобождаются от ограничений логики, выработанной в отношении индоевропейской фразы — субъект–предикат — и, следовательно, могут быть адаптированы к описанию
поэтиче ского функционирования
вистика (грамматика и семантика) в той мере, в какой она обращается к языку как динамической системе отношений. Мы не
принимаем ее философские основания, связанные с научным империализмом, которые допускают, что генеративная грамматика
предлагает правила конструирования новых лингвистических вариаций, включая поэтические.
I. 2. Применение этих методов в рамках семиотики поэтического языка предполагает прежде всего пересмотр общей концепции литературного текста. Мы исходим из следующих прин ципов,
предложенных Фердинаном де Соссюром в его «Анаграм мах»
а. Поэтический язык «задает второй способ бытия, фактич-
ность, которые добавляются, так сказать, к оригиналу слова».
1
и «внеисторичность»2 — и обра-
3
языка. 2. Генеративная линг-
4
:
1
R. Barthes, “Introduction à l’analyse structural du récit” in Communications, 8,
1966: его динамическая модель структуры.
2
A.J. Greimas “Éléments pour une théorie de l’interprétation du récit mythique”,
ibid.: его тезис об интеграции естественной культуры в мифе.
3
«Эта функция открывает наблюдаемую сторону знаков и тем самым углубляет
фундаментальную дихотомию знаков и объектов». R. Jakobson, Essais dе linguistique
générale. Ed. de Minuit, p. 218.
4
Работа частично опубликована J. Starobinski в Mercure de France, février 1964.
См. также Tel Quel 37.
b. Между ними существует согласованность элементов — пар-
ная и по ритму.
с. Бинарные поэтические законы позволяют превзойти законы
грамматики.
d. Элементы слова-темы (визуальное восприятие письма) «рас-
пространяются на весь текст или концентрируются в малом
пространстве одного или двух слов».
Эта «параграмматическая» (слово «параграмма» использовал Соссюр) концепция поэтического языка предполагает три основных тезиса:
А. Поэтический язык — это едиственная бесконечность кода.
В. Литературный текст двойственен: письмо-чтение.
С. Литературный текст представляет уровень связей.
I. 3. Эти положения не следует считать гипостазисом поэзии.
Напротив, позже они нам послужат для размещения поэтического дискурса внутри совокупности означивающих жестов продуцирующего их коллектива. При этом следует подчеркнуть:
а. Общая полная аналогия распространяется на все такие же-
сты. Социальная история, рассматриваемая как простран-
ство, а не телеология, также структурируется на всех уровнях
(включая поэзию, экстериоризирующую, как и все остальное,
генеральную функцию совокупности) как параграмма (при-
рода–общество, закон–революция, индивид–группа, классы–
классовая борьба, линейная история–история табулярная,
представляющие собой оппозиционные невзаимоисключаю-
щие диалогические пары и постоянно возобновляющиеся
«транс грессии»).
b. Три особенности поэтического языка, которые мы заявили,
снимают изоляцию поэтического дискурса (рассматриваемо-
го в нашем иерархизированном обществе как «орнаменталь-
ный», «избыточный» или «аномальный») и придают ему ста-
тус социальной практики, которая в качестве параграммати-
ческой проявляется на уровнях артикуляции текста, а также
эксплицитного сообщения.
с. Параграмматизм легче всего описывается на уровне поэти-
ческого дискурса, и семиотика улавливает его прежде всего
здесь, до представленности в рефлексивной деятельности.
99
О семиологии параграмм
Поэтический язык как бесконечность
II. 1. Описание функционирования поэтического языка (здесь
этот термин означает функционирование, которое может осуществляться в языке как «поэзии», так и прозы) сегодня составляет интегральную — и, возможно, наиболее смущающую —
часть лингвистики при ее попытках объяснить механизм речи.
100
Интерес к такому описанию связан с двумя фактами, которые, наверное, входят в круг наиболее значимых характеристик
современных «гуманитарных наук»:
а. Релевантный наиболее чувствительной формализации (в ма-
тематическом смысле), поэтический язык представляет собой
единственную практику лингвистической целостности как
комплементарной структуры.
b. Констатация границ научного подхода, который сопровож-
дает науку на протяжении всей ее истории, прежде всего от-
носится к невозможности научной логики формализовать
функции поэтического дискурса без их искажения. Обнару-
живается расхождение: несопоставимость научной логики,
разработанной обществом для объяснения (оправдания своих
как самоуспокоенности, так и неполадок), с одной стороны, и
логикой маргинального, деструктивного дискурса, более или
менее исключенного из социального использования — с дру-
гой. Совершенно очевидно, что поэтический язык как компле-
ментарная система подчиняется логике, отличной от свойст-
венной научному подходу, и для своего описания требует
аппа рата, который учитывал бы характеристики такой поэти-
ческой логики.
Дискурс, называемый повседневным, и еще более его рационализация в рамках лингвистической науки скрывают эту логику
дополнительности не для того, чтобы разрушить ее, но чтобы редуцировать к логическим категориям, ограниченным социально
(иерархизированное общество) и пространственно (Европа). (Мы
не касаемся здесь экономических, политических, лингвистических причин такого сглаживания.)
II. 2. Предубеждения, вытекающие из этого, влияют на исследования, посвященные специфике поэтических посланий. В рамках стилистики, которая пробилась, по словам В. Виноградова
как сорная трава между лингвистикой и историей литературы,
преобладает тенденция изучать «тропы» или «стили» как отклонения от нормального языка.
Все исследователи отмечают специфичность поэтического
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
языка как «особенность» обыденного кода (Бэлли, А. Марти,
Л. Шпитцер, Неаиль и др.). Определения, которые они ему дают
или выводят из областей литературы или лингвистики, принимающих предпосылки философской или метафизической системы,
не подходят для решения проблем, обусловленных самими лингвистическими структурами (Фосслер, Шпитцер, с одной стороны,
и Кроче или Гумбольдт — с другой), или же безмерно расширяют
поле лингвистических исследований и трансформируют пробле-
1
,
1
В. Виноградов. К построению теории поэтического языка. Поэтика, 1917.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]