Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
Mₐ (P)
231
M
Генотекст
– прилагательное
– наречие
– косвенный падеж или
предложный оборот
Фенотекст
D N = Субъект
M
е
а
– существительное
– прилагательное
– инфинитив
– part. рassé
– part. рresent
– личная форма глагола
M
е
Mₐ
Mₐ
Р (предикат)
– личная
форма
глагола
– связка
MеMа => Mₑ (S) Mₐ (P) ≡ SP
Важно сделать теоретические выводы из различия означивающий комплекс /фраза, чреватое риском, что за техничностью
можно не заметить эпистемологических последствий.
Прежде всего, мы полагаем, что предикативное предложение
S-Р не является обязательной элементарной структурой символического функционирования, как это утверждается в порождающей грамматике Хомского, но что символическое функционирование может продуцироваться на основе матрицы Мₑ (N)…
Предикативная структура в соответствии с ее названием (от лат.
рraedicatum — praedico [«провозглашать»]), публично вещает,
провозглашает, обнародует нечто об объекте; предикат — это вы-
сказанная вещь, вещь превозносимая, прославляемая, иными словами, ментализованная в ритуале публичного высказывания.
Без ритуального действия, но в том месте, где осуществляется
означающее и которое предусматривается ритуалом, означивающий комплекс представляет собой другую стадию символического процесса. Ее можно рассматривать как этап порождения категорий значения в генотексте, предикативная структура которого
S-P — это лишь завершение коммуникации, и составляет ядро
любой идеи, разделяющей субстанцию от ее атрибутов или про-
цесса. Отметим, что именно означивающие комплексы обосновывают текстовую практику, и именно тот же тип организации обнаруживается в некоторых языках с иероглифической письменностью, как, например, в китайском. Этим, несомненно, частично
объясняется появление китайских иероглифов в «Числах».
Второй вывод, к которому нас приводит установленное нами
различение, заключается в том, что, избавляясь от предикации,
означивающий комплекс и все регулируемые им семиотические
практики освобождаются от того, чтобы высказать «нечто» по
поводу «объекта» и выстраивают неисчерпаемую и стратифици-
Порождение формулы
232
рованную область разъединений и комбинаций, исчерпывающих
себя в бесконечности и точности своих следов. Иными словами,
область такого означивания, основанного на означивающем комплексе, проявляясь в языке, не высказывает ничего и ни о чем, но
продуцируется в собственном следе, где слова становятся нотациями отображающихся множеств. Описанная таким образом
область, для которой характерна не экстериоризация, но зарождение, всегда возобновляемое ее различиями, может быть приравнена к негуманитарному началу формальных наук — математике. Действительно, если литература всегда была скрытой идеологией, то это было осознано с того момента, который мы
уточнили, говоря конкретнее, с момента их разделения, совершенного Лотреамоном и Малларме — когда она была представлена как текстовая практика, которая пересекает идеологию, и в
этом смысле находится вне нее. И это разделение позволило прочитывать многие тексты прошлого не как «литературу», а как-то
иначе…
Такие комплексы подобны придаточным предложениям, которые пренебрегли главным и стали автономными. После многоточия они вводятся наречием или союзом и указывают на отсутствие того, концовкой чего они являются:
«(2.30) …словно мы испытывали последствия взрыва, воспоминание о котором сохранялось у нас лишь в виде мгновенных
вспышек…» (там же) … «Сколько других живых зияний, с отрезанными гениталиями и выколотыми глазами…»
(там же) … «Не рассчитывая на белых обитателей мира, которые верят в иной мир…»
В других случаях комплексы представляют собой серии пе-
речислений имен [существительных]: «(1.29) ...Рябь каналов,
борозды, тома, разговоры...» [“(1.29) …Plis canaux, rides, volumes,
discours…”], к которым иногда присоединяется глагол: «(1.29)
…Не только „я“ и „вся моя жизнь“ — дни, хождения, труды, что
всегда предчув ствовалось среди звуков, запахов — холода летом, бетона в море, облаков в земных впадинах след которых
хранит мой больной мозг…»; однако, будучи подчинен именам
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
[существительным], которые детерминируют комплекс (в сочетании «след которых хранит мой мозг» глагол «хранит» детерминирует «след», и именно детерминированное таким образом
имя [суще ствительное] представляет весь комплекс, присоединяя его к предшествую щей серии) он не является предикатом,
который сцепляется со следующим далее комплексом. Поскольку глагол не берет на себя роль конституирующего члена текстовой единицы и не переносит означивание на последующие
комплексы, фраза не достигает конечной точки, но остается незавершенной.
Такое подчинение глагола вовсе не означает, что он исчезает.
Напротив, большая часть текстовых комплексов в «Числах»
строится как аккумуляция личных глагольных форм, чаще всего в
имперфекте или презенсе. «(1) Я видел свои глаза, но они стали
совсем маленькими, а взгляд становился все медленнее, морщил
лицо, словно оно было покрыто сеткой; казалось, он высвечивал
1
нервы, лежавшие под кожей, где-то очень далеко»
.
«(4.28) Вы видите все это, вы умеете точно определить внутривидовые различия… Вы открываете глаза, вы перечисляете то, что
проходит у вас перед глазами…»
2
Отметим, что все эти глаголы указывают не на факт, который
завершен или должен завершиться, но на состояние, виртуальность, сдерживаемую силу, которая, разумеется, может актуализоваться, однако ее существенная особенность заключается в
том, что она остается незавершенным процессом, мифом, еще не
ставшим ритуалом. С этой точки зрения означивающий фрагмент, относительно которого неясно, имя он или глагол, принимает грамматическую форму глагола, чтобы маркировать такое
означивание, какое обычный глагол выразить не в состоянии;
означивание вне времени и вне субъекта, более близкое к номинализированной десигнации, чем к глагольной актуализации. Такая
ориентированность глагола на имя, маркирующая модальность
сигнификации, отсутствующую в индоевропейских языках, усиливается в «Числах» избыточностью именных и адъективных
форм глагола. «Числа» изобилуют инфинитивами и причастия-
ми настоящего и прошедшего времени.
233
А
. Инфинитив
«(2.10) Я был рожден для того, чтобы прильнуть к ней, чтобы
по мчаться вслед за ней по наклонной плоскости времени, чтобы
запечатлеть стенку своего лба на ее медленном ускользании, чтобы сообщить ей пульсацию своей крови…»
3
«(2.86) …И снова бесконечно повторять это… Вводить это
без конца в движение органов, лиц, рук… Перегруппировывать
это, перепечатывать, заставлять перечитывать и слушать вновь,
перевооружать всеми средствами, в каждой определенной и особой ситуации…»
1
“(1) Je voyais mes yeux, mais diminués, et la vue se faisait plus lente, crispait le visage
cоmme s’il avais été recouvert d’une filet, semblait éclairer les nerfs au-dessous, très loin”.
2
“(4.28) Vous voyez tout cela, vous savez distinguer un cas précis de l’espèce… Vous
ouvrez les yeux, vous ènumérez ce qui passé devant vos yeux…”
3
“(2.10) J’étais né pour coller à elle, pour être entraîné à sa suite dans le plan oblique
du temps, pour imprimer la paroi de mon front sur sa dérobade lente, pour lui prêter le
battement de mon sang…”
4
“(2.86) …Cela à redire de nouveau, sans fin… Cela à injecter sans fin dans le
movement des organs, des visages, des mains… Cela à regrouper, à réimprimer, à refaire lire
ou entendre, à réarmer par tous les moyens, dans chaque situation precise et particulière…”
4
Порождение формулы
234
В серии придаточных предложений (2.10) или в именных фразах (2.86), именная форма глагола, инфинитив, сохраняет две глагольные функции, необходимые для построения фразы: она обеспечивает грамматическую увязку [cohesion] утверждения и удо-
стоверяет реальность того, что утверждается (отсюда «ассертивная
функция»: это так). Однако, чтобы быть именной формой, инфи-
нитиву не хватает характеристик, присущих чисто глагольной
форме: модальности лица, времени и т. д. Поэтому, когда инфинитив замещается личной глагольной формой, он придает фразе, которую мы назвали текстовым комплексом, чтобы не путать с
классической формой предложения, и которая представляет собой или напоминает именное предложение, вне-субъектную и вневременную значимость. Фраза, в которой глагольную функцию
берет на себя номинализованный элемент, а именно, инфинитив,
избавляется от авторской субъективности и даже от всякой связи
с говорящим (см. Э. Бенвенист, цит. соч.). По той же причине она
не подчиняется факторному порядку, т. е. тому, что совершается
во времени, и маркирует лишь выборочно то, что можно считать
становлением в пространстве. Таким образом, она очерчивает сцену для сигнификации, где то, что совершается, еще не существует,
поскольку всегда находится в стадии становления. Итак, перед
нами такая модальность означивания, которая указывает на процесс порождения вне зависимости от времени, т. е. от «ситуации»
и «наррации», не имеет ни начала, ни конца, ни субъекта, ни адресата, но совершается усилием, которое, чтобы освободиться от начала и завершения, приобретает значимость правила, порядка, за-
кона, в соответствии с которыми субъект, а также его временные и
личные модальности переходят во взвешенное состояние.
Таким образом, будучи средством номинализации, инфинитив диктует законы, вернее, маркирует порядок именно потому,
что номинализует. Так, у Гомера инфинитив неоднократно используется для формулировки обетов и запретов, а в греческом и
в индоиранских языках любой инфинитив может принимать роль
императива. Некоторые лингвисты, при попытке восстановить в
правах предшественников инфинитива (в частности, ведийского
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
инфинитива — -tavāi, -tava), предлагали синтаксически автономную форму, по значимости близкую к императиву
можно констатировать, что инфинитив в комплексах, процитированных выше, сохраняет определенную независимость по отношению к тому члену комплекса, к которому он примыкает и
который он не локализует ни в пространстве, ни во времени, но
лишь определяет его корреляцию или оппозицию по отношению
к контексту. Отсутствующий субъект приказывает объекту агре-
1
Benveniste E. Origines de la formation des noms en indo-européen. P.: Adrien Mai-
sonneuve, 1935.
1
. Параллельно
гироваться с другими компонентами эпизода; тем самым этот
объект становится псевдосубъектом, и каждый, кто претендует
на авторство дискурса, различается по записи закона, в сфере
действия которого о нем забывает.
Можно наблюдать, как глагол, ориентированный на имя, маркирует способ, каким в языке продуцируются пословицы, сентенции, аргументы, доказательства. Он противопоставляется личному
глаголу, маркирующему способ, которым в языке продуцируются
наррация, описание ситуаций, эпопея. Напротив, модальность
мифа оказывается также и модальностью закона, и становится понятным, почему мифологические тексты Индии, Китая или Иудеи
записаны в виде сентенций, свода предписаний, Скрижалей Закона. Только то, во что верят, что порождается вне категорий времени и личности, может господствовать и иметь ценность формулы.
Формула, предполагаемая текстом (фенотекстом, порождаемым
генотекстом), может быть высказана только в модальности ста-
новиться-законом: единственным законом, в который интегрирована его трансгрессия, поскольку он избыточно содержит в себе
собственные становление, порождение, бесконечность.
Индоевропейские языки нового времени утратили эту лексическую и синтаксическую возможность маркировать «становиться-законом», характерную для мифа, предшествующего ритуалу.
Не для того ли, чтобы восполнить эту утрату, в текстовой деятельности, наблюдаемой нами в «Числах», воскрешается ценность забытых глагольных форм? И возможно, инфинитив — именная
форма глагола как она используется в комплексах «Чисел» —
добавляет третью глагольную функцию к двум другим (когезивной и ассертивной), необходимым для фразы, — функцию инфини-
тизации. Ориентированная на означивание как на процесс порождения, она предполагает, что «высказываемое» есть постоянное
становление, ничем не ограниченный рост во времени, инстанции
речи; оно всегда здесь, упорно присутствует, бытие как присутствие, становящееся законом, который вместе с тем отсутствует и
в бытии, и в присутствии. Эту функцию инфинитизации номинализованного глагола можно выразить словами «на пути к». Однако
лучше эксплицировать сигнификацию полученных таким образом
текстовых комплексов — фраз, в том числе именных, — если выразить ее с помощью глагола être [«быть»], тут же указав, что он используется не в качестве «связки» или предиката индентификации,
но как такой же полноправный глагол, что и другие; в санскрите он
означает «расти, прорастать»: от *bhu-произошла форма *es, которая сегодня утратила значимость как становление и сохранила
лишь роль связки и идентификатора.
Именно такую значимость приобретает глагол быть, используемый в «Числах» в формах имперфекта и презенса, по-
235
Порождение формулы
236
скольку он составляет часть описанных нами текстовых комплексов, а также сочетается с номинализованными или адъективированными глаголами и, таким образом, освобождается от
всякой перформативной, экзистенциальной, феноменальной
значимости, ориентируясь на маркирование процесса обозначаемого словом делать [faire], что становится постоянной обя-
занностью. Именно так следует прочитывать такие фразы как:
«(4.12) это был вопрос обо всех нарисованных и изображенных
красками предметах…» [“(4.12) il ètait question de toutes les choses
dessinée et peintes…”], «(1) это было нечто совершенно неизвестное и новое, то, что было только что произнесено…» [“(1) c’était
bien quelques chose d’entièrement inconnu et nouveau qui venait de
se prononcer…”], «(1) я был остановлен на краю собственного
ритма…»[“(1) j’étais arête au bord de mon proper rythme…”],
«(2) Я был своим соб ственным телом вне протяженности и звука, и одновременно я был отсутствием тела, отсутствием протяженности и звука» [“(2) J’étais mon corps, l’absence de l’étendue et
du son”].
В.
Причастия настоящего и прошедшего времени
Причастия — адъективные формы глагола — имеют ту же
функцию: номинализовать фразу, извлечь ее из темпорального и
субъективного порядков и ориентировать на утверждение становления, отличного от присутствия. Они всегда связаны с тем
именем, которое детерминируют, так что почти все прилагательные в «Числах» отглагольные, т. е. причастия. Следовательно,
каждая квалификация представляет собой «на пути к», постоянные качества отсутствуют, и любое состояние заставляет думать
о том, какие внутренние силы его подуцируют: такова роль причастия прошедшего времени. Причастие настоящего времени,
подражая темпоральности сопровождающего его глагола, т. е.,
просто обозначая процесс без его локализации во времени и пространстве, вместе с тем очерчивает то место, где из бесконечности появляется формула. Тем более, что в текстовых комплексах
часто не хватает личного глагола, сопровождающего инфинитив,
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
и причастие настоящего времени кажется висящим в плюральной
пустоте означивания, отмеченной многоточием.
«(1.33) …То, что я мог сказать, исходя из этого, было связано
с мощью демонстрантов, заполнивших улицы со знаменами, с
оружием — или, наоборот, демонстрантов преследуемых, блокируемых, останавливаемых, расстреливаемых… связано с недвижным падением чисел и в то же время вверено ему… Рабочие перед
воротами заводов, все приближающаяся смута […] постепенно
осознаваемый факт, что пространство принадлежит всем, новое
сияние, делающее недействительными оправдания порядка, под-
вижный бог, принявший вид порядка, циркуляция бумаг, изменяющая ориентацию всей системы…»
«(4.100) …Поднимающийся вверх в последний раз и воспаряющий в последний раз — вы, дотрагивающийся в последний раз
до купола освещенного небосклона, бесстрашно разлившегося
повсюду, и подающий ему знак в последний раз, вы, далее, находящий в последний раз, что обратной стороной чистого самородка оказывается позолота, вы, имеющий вид камня, который вовсе
не камень, [вы — ] трансверсальное множество, прочитанное,
преисполненное, безликое, испепеленное и отказывающееся замкнуться в своем кубе и в своей глубине —»
В этих именных фразах глагол быть перед многочисленными
причастиями настоящего и прошедшего времени не опущен. На
месте этого феноменального быть, а также в результате мутации
в модальности означивания именно глагольный элемент принимает именную функцию, чтобы маркировать не смысл, но его порождение, отвлекаясь от его завершения. «Пылающая и не желающая замкнуться в своем кубе и своей глубине» [“Brûlé et refusant
de se refermer dan son cube et sa profondeur”] отличается от «то,
что пылает и не желает замкнуться в своем кубе и своей глубине»
[“ce qui est brûlé et refuse de se refermer dans son cube et sa
profondeur”]. Опущение связки означает радикальное изменение
способа означивания, которое от идентификации субъекта переходит к обозначению того факта, что написанное ориентировано
на продуцирование отсутствующего здесь смысла. Как если бы
фраза созерцала самое себя и с помощью глаголов-прилагательных или глаголов-наречий отражала модальности собственного
продуцирования. Таким образом, можно сказать, что функция
инфинитизации номинализованного (или адъективированного)
глагола — это также функция самообозначения, с помощью которой продуцирование текста открывается тому вне-присутствию, в котором оно происходит. Причастия настоящего времени вовсе не замещают высказывания вроде «Это я, который представляет себя поднимающимся вверх… парящим и т. д.» [“C’est
moi qui me pense montant… flottant, etc.”], но просто маркируют
то, что причастие настоящего времени как глагольная форма
обо значает на протяжении всей истории языка: процесс без темпорального или личностного фиксирования.
Такое различение между номинальным, обозначающим вир-
туальную, возможную и императивную функции, с одной стороны, и глагольным, маркирующей акт, присутствующий во времени, с другой стороны, по-видимому, составляет особенность
1
санскрита, а также арабского языка
1
В книге Sacy S. de. Grammaire arabe. P.: Imp. royale. 1831. T. 2. P. 188 различают-
ся две конструкции с именем агента: именная, когда имя агента является предикатом
. Если сегодня мы различаем
237
Порождение формулы
238
две модальности означивания: бесконечное порождение и феноменальную актуализацию, атрибутируя первую имени, а вторую
глаголу (несмотря на взаимопроникновение их функций, «имя» и
«глагол» рассматриваются здесь как наиболее устойчивые парадигмы их сигнификаций в современных индоевропейских языках),
то в санскрите обе эти модальности не были прочно закреплены за
именем и глаголом: они легко переходили друг в друга, но при этом
различие двух типов означивания не исчезало. Среди прочих примером такого перехода от бесконечного порождения к феноменальной актуализации может служить адъективная «движущая
сила», производная от глагольного корня; как атрибут существительных она наделяет их свойством участвовать в процессе порождения означивания, который это отглагольное прилагательное
обозначало: существительное становилось местом и объектом вневременного и вне-личного процесса означивания. В латыни такой
движущей силой является прилагательное, заканчивающееся
на -ndus; tempus legendae historiae означает «время истории, предназначенной для прочтения». Превращение глагола в имя и наоборот с помощью прилагательного на -ndus позволяет рассматривать
имя как признак внешнего по отношению к нему порождения, передаваемого прилагательным на -ndus, которое в свою очередь по
причине такой подчиненности указывает на долженствование,
трансформирующееся в будущее. Внеличное порождение означивания зависит от вневременности и незавершенности (то есть от
имени), которые, будучи извлечены из настоящего, включают его в
себя. В некотором смысле настоящее обязано своим существованием вневременному и внелично стному порождению, и эта обязан-
ность, или этот долг с точки зрения настоящего предстает как бу-
1
дущее
. Это соскальзывание генотекста в будущее через движущую
прошлого действия, и глагольная, когда оно обозначает агента настоящего или будущего действия.
Э. Бенвенист в своей книге (Benveniste E. Noms d'agent et noms d'action en indo-
européen. P.: Adrien-Masonneuve, 1948) проводит четкое различие между двумя функциями агента: -tr относится к глагольному прилагательному, обозначающему автора
действия; при помощи -tf обозначается агент, наделенный определенной функцией.
Форма -tr принадлежит автору, означенному субъекту; форма -tf отсылает к тому,
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
кто существует лишь в связи с «выполнеием предписанной функции». Чрезвычайно
важно подчеркнуть, что именная форма -tf: 1) часто смешивается с инфинитивом;
2) служит для образования «будущего перифрастического, которое маркирует не
столько будущее, сколько необходимость того, что должно произойти (это достоверное будущее, которое индийские грамматисты называют svastam, завтрашним,
и которое сопровождается темпоральным уточнением). Такое различение между
именным содержанием означающего и его глагольным выявлением, темпоральным,
субъектным проводится и в греческом языке: -τωρ (-țr) — единственная формация, образующая мужские имена собственные: Ακτωρ, Аλεκτωρ, Nεστωρ; с помощью -τηρ (-ţŕ)
образуются названия орудий.
1
У Лукреция, ссылки на которого занимают важное место в «Числах», есть
примечательный пассаж (II, 991), где форма на -ndus оказывается как бы случайно
сопутствующей проблематике порождения и зарождения, охватывая таким образом
силу письма как субстрата отмечено в «Числах» инфинитивами,
причастиями настоящего и прошедшего времени, временными
формами, сетью их дифференциалов. И возникая как из сновидения, дифференциал — зерно, зародыш, число, — напоминает
антич ную форму на -ndus, точнее, буквально повторяет форму родительного падежа муж ского рода причастия настоящего времени, которая материализует это пересечение, эту бифуркацию пространства означивания и будущего времени, порождения и закона:
NTOS как место расхождения Y. Его можно прочитывать двояким
образом: от открытой части («расплавленный, испаряющийся,
бурлящий фон») к вертикальной черте или — по желанию читателя — наоборот, т. е., начиная с формулы, вводимой в процесс порождения, представленной нам исключительно как нечто испепеленное и отложившееся в руинах:
«(3.19.) …затем был перекресток, распутье, и надо было выбрать одну из двух дорог, и в чем заключалось испытание, о том
ясно говорили надписи, нацарапанные ножом на стенах… Однако выведенные фразы не были трудны для понимания, и в то же
время их невозможно было прочесть; можно было знать заранее,
что они подскажут, но запрещалось проверять их. Так, на одной
из них можно было разобрать:
NTOS
239
что не соответствовало ни одному известному целому слову…
Можно сказать, что буквы накладывались друг на друга во времени, на трех огромных фасадах, которые необъяснимым образом
высились там, пылающим вечером
Y
можно сказать, что, из них складывались картины из обломков
исчезнувшей истории и что сам воздух нанес насечки на камень,
чтобы представить здесь мысли камня, которые сам камень не мог
разглядеть… Однако я был в отдалении, я размещался на доступном расстоянии, неподвижное и спокойное тело — и это задавало
ритм, который, казалось, исходил из текущего, окутанного дымкой, неспокойного фона… С этого момента: все ускоряющееся
ускользающее вправо и в глубину глаз, пронизанное всей неясной
прошедшее и будущее время — время богов, — перескакивая через настоящее времялюдей: «caelesti sumus omnes semine oriundi» [«все мы происходим из небесного семени»], и далее: «omnibus ille idem pater est» [«и у всех один и тот же отец»]. Не допуская
никакого случайного и личного рождения, Лукреций рассматривает каждую жизнь
как метку внесубъектного зарождения: мы не рождаемся, мы должны быть порожде-
ны. В античности считались божественными не те, кто родился, но те, кто порожден
богами, например, Ромул, к которому Энний взывает так: о pater, о genitor, о sanguen
dis oriundum [«о отец, о родитель, о кровь божественного происхождения»]. (См.:
Benveniste E. Origines de la formation des noms en indo-européen.)
Порождение формулы
240
материей, охватываемой глазом, не доходящей до взгляда (до
букв с их возможностями) … Материя, все более дифференцированная, острая, не поддающаяся собственному пламени…»
Таким образом, текст — это безграничный процесс воспоми-
нания: «пройти через все точки кругооборота, через всю его
скрытую и в то же время видимую сеть, и одновременно попытаться оживить его память — память парвеню, агонизирующего в
поворотный момент… (3.87)». Однако это воспоминание, попытка уловить множественность означивания, спрятанную в генотексте, представленном сегодня в истории других языков, — это
еще не присутствие; порождение — это еще не изречение. Это
позволяет ему стать равным жесту, позволяющему «наметить,
наконец, будущее», что мы и смогли установить относительно механизма древнего языка, который извлек будущее из процесса
не-феноменального порождения.
С.
Заимствования
Открытость тому, что порождает смысл, находит эффективного агента не только в означивающих комплексах, но и в «заимствованиях», т. е. в цитировании без указания источника.
Заимствования из таких текстов, как мифические («Веды»,
«Дао дэ цзин», «Каббала» или те произведения Нового времени,
где переплавляются древние мифы и разлагаются современные
идеологии: Арто, Батай), научные (Гераклит, Лукреций, теории
чисел, теории множеств, физические, астрономиические и т. д.
теории) или политические (Маркс, Ленин, Мао Цзэдун), позволяют увидеть порождение за этой тройной ориентацией, которая
приводит на одну страницу три топоса, определяющих нашу
культуру. Следы когда-то прочитанных книг и воспроизведенные
в тексте, заимствования в качестве сообщений-означаемых эксплицитруют те точки кругооборота, через которые текст должен
заставить нас пройти, чтобы мы столкнулись с той множественностью, которая вынуждает нас говорить:
«(3.87) …Исходя из разума и сравнивая его с тем, что его
сформировало, и позволив ему в какой-то момент говорить, о чем
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
он мечтает или думает, пользуясь своим собственным временем, и
таким образом понять материю своего происхождения, [можно
сказать, что] открытый разум, следовательно, как и все книги, с
этих пор становится земным и животрепещущим…»
Извлеченные из своих контекстов эпизоды, заключенные в
кавычки, отсылают к собственному местоположению не для того,
чтобы идентифицироваться с ним, но чтобы указать на него и
присоединить его к той бесконечной работе, где они расставляют
акценты. Иными словами, эти заимствования не цитаты, они не
рождены для мифа, науки или политики; они родом из процесса
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]