Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
мами, которые функционируют как префиксы, суффиксы, инфиксы и трансфиксы, образуя таким образом единицы высшего
порядка: кинеморфы и кинеморфемы. Кине «движение бровей»
(bb ^) может быть аллокиничным с кине «покачивание головой»
(h ^), «движение рукой» ( /^) или с акцентами и т. п., образуя таким образом кинеморфы. В свою очередь, кинеморфемы комбинируются как комплексные кинеморфические конструкции.
В этом отношении структура жестуального кода сравнима со
структурой дискурса с ее «звуком», «словами», «предложения-
1
ми», «фразами», а также «параграфами»
(движения бровями
могут означать сомнение, вопрос, просьбу и т. п.).
Где начинается дифференциация вербального /жестуального
языка?
В кинезическом круге для Бердуистелла прежде всего появля-
ется два класса сходных феноменов.
Первые проявляются в коммуникации, где есть и отсутству-
ет речь и относятся к макрокинезике. Макрокинезика имеет дело
со структурными элементами комплексных кинеморфических
конфигураций, т. е. с теми формами жестуального кода, которые
сравнимы со словами, предложениями, фразами и параграфами.
Вторые исключительно вливаются в поток речи и соотносятся
с супра-сегментными кинеморфемами. Легкие движения головой, подмигивание, поджатые губы, дрожание подбородка, плеч,
рук и т. п. — предполагается, что они исполняют свою партию в
кинезической системе четырехчастной акцентуации (“quadripartite kinesic stress system”). Супра-сегментные кинеморфемы этой
системы акцентирования выполняют функцию синтаксического
типа: они выделяют специальные комбинации прилагательных и
существительных, наречий и слов, означающих действие, а также
участвуют в организации предложений или, точнее, связывают
предложения внутри синтактически сложных фраз. Четыре акцента, которые подразумевают супра-сегментные кинеморфемы, — это первичный акцент, вторичный акцент, не-акцентуация,
2
дезакцентуация
.
В ходе дальнейшего анализа намечается третий тип феноменов, которые не обладают структурными свойствами макрокинезических или супра-сегментных элементов и которые таким
образом связаны с особыми классами особых лексических еди-
ниц. Элементы этого третьего уровня жестуального кода, которые можно назвать кинезическими маркерами, следует отличать
1
Ibid.
2
R. Birdwhistell, Communication without words, 1946. На этом уровне анализа
говорят также о двух внутренних кинезических соединителях: кинезический соединитель «плюс» (+), который появляется, чтобы изменить позицию первичного кинезического акцента и соединитель адберанции (“hold juncture”), который соединяет два
или несколько первичных акцентов либо первиный и вторичный.
41
Практический жест или коммуникация?
42
от того, что в общем смысле называется «жестом». Бердуистелл
уточняет, что «жест» — это «связанный морф» (bound morph);
имеется в виду, что жесты представляют собой формы, которые
не могут быть автономными, которые требуют инфиксального,
суффиксального, префиксального, трансфиксального кинезического поведения, чтобы получить идентичность. Жесты можно
считать «трансфиксальными», поскольку они неотделимы от вербальной коммуникации
означивание только будучи связанными с определенными слыши-
мыми синтаксическими единицами, и в отличие от жестов они,
можно сказать, обслуживают конкретный фонетический контекст. Таким образом, Бердуистелл находит правильное название; введение понятия «кинезическая метка» в жестуальный код
становится компромиссом между позицией, определяющей такое
поведение как макрокинезическое, и другой, которая наделяет
его в рамках семиотической системы статусом супра-лингвистического или супра-кинезического. Классификация кинезических
меток осуществляется в соответствии с классами лексических
единиц, с которыми они связаны, и это означает приоритетность
лингвистических структур при построении жестуального кода.
Кинезические метки имеют четыре общие особенности: 1. их артикуляционные свойства можно представить в оппозиционных
классах; 2. кинезические метки проявляются в дистинктивном
синтаксическом окружении (лексемы, с которыми они связаны,
принадлежат к разным синтаксическим классам); 3. имеются ситуативные артикуляционные оппозиции (которые позволяют
снизить смешение сигналов); 4. если различение единиц невозможно в их артикуляции, то оно зависит от окружающих синтаксических оппозиций. Таким образом, кинезическую метку можно определить как серию поведенческих оппозиций в конкретном
окружении
незических меток. Так, прономинальные (kᵖ) кинезические метки,
связанные (замещающие) с именами существительными, были
структурированы согласно оппозиции дистанция /близость: he,
she, it, those, they, that, then, there, any, some /I, me, us, we, this,
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
here, now. Тот же жест в расширенном виде плюрализует прономинальную кинезическую метку: тогда получаются метки плю-
рализации (k ᵖᵖ), которые означают: we, we’s, we’uns, they / these /
those, them, our, you (pl.), you all, you’uns, eouse, their. Выде-
ляются также глагольные (verboides) метки, связанные с kᵖ без
нарушения движения, среди которых важную роль играют признаки времени (kᵗ). Отметим также метки пространства (kᵃ), обозначаемые: on, over, under, by, through, behind, in front of, и те,
1
2
2
. Было проанализировано множество вариантов ки-
Ibid.
R. Birdwhistell, “Some body…”
1
. Кинезические метки (marks) получают
что сопровождают глаголы действия; метки способа (kᵐ) связаны
с такими фразами, как “a short time”, “a long time” или “slowly”,
“swiftly”. Спорные категории репрезентируют метки демонстра-
ции (kᵈ).
Необходимо подчеркнуть важность этого уровня кинезического анализа. Хотя кинезические метки и кажутся в жестуальном коде аналогичными прилагательным и наречиям, существительным и глаголам, но их нельзя рассматривать как дериваты
разговорного языка. Они представляют собой первую попытку
изучать жестуальный код как автономную систему речи, хотя и
находящуюся рядом с ней. Примечательно, что эта попытка избежать фонетизма с необходимостью повлекла за собой терминологию уже не «вокальную», но «скриптуальную»: Бердуистелл
говорит о метке, как можно было бы говорииь о «следе» или о
«грамме». Рассматривать жест как метку или метку как жест: таковы философские предпосылки, которые следует развить, чтобы активизировать кинезику как семиотическую науку, не ограничивающуюся лингвистикой, и признать, что лингвистическая
методология, разработанная в рамках систем вербальной коммуникации, всего лишь один из возможных подходов, но не исчерпывающий и не самый существенный для общей теории текста,
которая, кроме голоса, охватывает различные типы продуцирова-
ний, таких как жест, письмо, экономика. Американские сторон-
ники кинезики, по-видимому, понимают значение этого открытия, которое обещает изучение жестуальности, не подчиненное
лингвистическим схемам: «кинезические и лингвистические метки должны быть аллоформами, т. е. структурными вариантами по
1
отношению друг к другу на другом уровне анализа»
. Но эта ориентация, если она направлена на то, чтобы сделать понятие коммуникации более эластичным (Бердуистелл полагает, что «пересмотр теории коммуникации имеет значимость, если признать
тот факт, что нейтральные, циркулярные или метаболические
2
процессы представляют собой интрапсихологические системы»
),
тем не менее, не укладывается в эти рамки.
К этой стратификации кинезики следовало бы добавить еще
одну ветвь: изучение паракинезического поведения, генерально
связанного с макрокинезическим уровнем анализа. Паракинезика стала бы жестуальной параллелью паралингвистике, за которую ратовал Сепир, изучавший феномены, дополняющие вокали-
3
зацию и вообще артикуляцию дискурса
. Паракинезические
представления партикуляризируют индивидуальное поведение в
43
Практический жест или коммуникация?
1
Ibid., p. 38.
2
Ibid.
3
George L. Trager, “Paralanguage: a first approximation” in Studies in Linguistics,
vol. 13, № 1–2, Univ. of Buffalo, 1958, p. 1–13.
44
том социальном процессе, которым для кинезики является жестуальная коммуникация, и, с другой стороны, позволяют описывать
социально детерминированные элементы индивидуальной системы выразительности. Они появляются только в случае изолированных макрокинезических элементов, обнажая то, что пересекает, модифицирует и придает социальную окраску замкнутой кинезической цепи. Этот «паракинезический материал» включает в
себя: квалификаторы движения, которые модифицируют малые
последовательности кинезических и кинеморфических феноменов; модификаторы активности, которые описывают телодвижение целиком или структуру движения участников интеракции;
и, наконец, set-quality activity
торую еще следует изучать и которая связана с анализом поведения в играх, шарадах, танцах, театральных представлениях и т. п.
Однако Бердуистелл, как и другие авторы
что возможна аналогия или даже замещение между кинезическими и паралингвистическими феноменами: каждый индивид выбирает согласно собственным идиосинкратичным детерминациям
(изучение которых возлагается на психолога) вокальные или кинезические проявления, сопровождающие его речь.
Таким образом, оставаясь методологически блокированной
психологией, эмпирической социологией и ее сообщницей — теорией коммуникации, а также лингвистическими моделями, кинезика имеет тенденцию дополниться фонетическим структурализмом.
Будучи подчиненной предрассудкам социологического позитивизма, кинезика не может констатировать, что развитие лингвистики (за счет психоанализа или семиотики «вторичных систем
моделирования») начинает прояснять целый ряд терминов:
«субъект», «восприятие», «сенсорные» одинаковость или различие, «человеческое существо», «истинность» сообщения, общество как интерсубъективность и т. п. В соотнесении с обществом
обмена и его «коммуникативной» структурой, такая идеология
предполагает одну из возможных интерпретаций семиотических
практик («семиотические практики — это коммуникации») и
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
скрывает процесс разработки этих практик. Уловить такую разработку равносильно выходу за пределы идеологии обмена, а
также философии коммуникации, чтобы попытаться аксиоматизировать жестуальность как семиотический текст в процессе
продуцирования, который не блокируется тесными структурами
1
, многомерную жестуальность, ко-
2
, разделяет мнение,
1
R. Birdwhistell, “Paralanguage…”
2
F. Mahl, G. Sсhuze, “Psychological research in the extralinguistic area”, p. 51–124,
in T.A. Sebeok, A.J. Hayes, H.C. Bateson (eds.), Approaches to Semiotics: Cultural Anthropology, Education, Linguistics, Psychiatry, Psychology. Translations of the Indiana Univ.
Conf. on Paralinguistics and Kinesics, Mouton &Co., The Hague, 1964.
языка. Такая транс-лингвистика, в формирование которой может внести свой вклад кинезика, перед конструированием своего
аппарата требует пересмотра базовых моделей фонетической
лингвистики. Без подобной работы — и американская кинезика,
несмотря на усилия освободиться от лингвистики, доказала, что
эта работа пока не началась — невозможно разорвать «интеллектуальную покорность языку, открывая смысл новой и более глубокой интеллектуальности, которая прячется за жестами» (Арто)
и за всей семиотической практикой.
1968
45
Практический жест или коммуникация?
акрытый текст
З
Высказывание как идеологема
1. Семиотика, в большей степени, чем дискурс, имеет дело с
объектом множественных семиотических практик, рассматриваемых как транслингвистические, т. е. фактов за пределами
языка и не редуцируемых к категориям, к которым они до сих пор
приписываются.
С этой точки зрения мы определяем текст как транслингви-
стический инструмент, который перераспределяет порядок языка, устанавливая отношения между коммуникативной речью,
имеющей в виду непосредственную информацию, и различными
типами предшествующих или одновременных высказываний.
Текст, таким образом, представляется как продуцирование; имеется в виду, что: 1. его отношение к языку, в пределах которого он
находится, носит редистрибутивный (деструктивно-конструктивный) характер, следовательно, он ближе к логическим, чем к
чисто лингвистическим категориям; 2. он представляет собой
пермутацию текстов, интертекстуальность: в пространстве текста пересекается и нейтрализуется множество высказываний, взятых из других текстов.
2. Одна из проблем семиотики состоит в том, чтобы заменить
старое риторическое разделение на жанры типологией текстов,
иными словами, определить специфику их различных организаций, помещая их в общий текст (культуру), частью которого они
являются и который делает их своей частью
организации текста (семиотической практики) с высказываниями
(эпизодами), которые она асссимилирует в свое пространство
или посылает в пространство внешних текстов (семиотическая
практика), можно назвать идеологемой. Идеологема представляет собой интертекстуальную функцию, которую можно прочитать в «материализованном» виде на различных уровнях струк-
1
Рассматривая семиотические практики в их связи со знаком, мы можем вы-
делить три их типа: (1) систематическая семиотическая практика, основанная на
знаке и значит назначении; она отличается консервативностью, ограниченностью,
ее элементы ориентированы на денотаты, она логична, экспликативна, неизменна и
представляется таковой другому (адресату); (2) трансформативная семиотическая
практика: знаки освобождаются от своих денотатов и ориентируются на другого,
которого они меняют; (3) параграмматическая семиотическая практика: знак элиминируется параграмматическим коррелятивом, который можно представить в виде
тетраграммы: каждый знак имеет денотат; каждый знак не имеет денотата; каждый
знак имеет и не имеет денотат; неверно, что каждый знак имеет и не имеет денотат. Ср.
нашу работу Pour une sémiologie des programmes, p. 196.
1
. Смешение данной
туры каждого текста и которая действует на всей его траектории,
задавая ему исторические и социальные координаты. Речь не идет
об интерпретативном действии, следующем за анализом, который «объяснит» как «идеологическое» то, что вначале было известно как «лингвистическое». Определение текста как идеологемы детерминирует в рамках семиотики подход, который, рассматривая текст как интертекстуальность, осмысливает его в
(текстах) общества и истории. Идеологема текста представляет
собой центр, в котором рациональное сознание трансформирует
высказывания (к которым текст не редуцируется) в целостность
(текст), а также включает эту целостностность в исторический и
1
социальный текст
.
3. Роман, рассматриваемый как текст, представляет собой се-
миотическую практику, в рамках которой прочитываются синтезированные следы множества высказываний.
Для нас высказывание в романе не является минимальным
эпизодом (дефинитивно детерминированной единицей). Это опе-
рация, движение, которое льется, но кроме того конституирует
то, что можно назвать аргументами операции, которые при изучении письменного текста представляют собой как слова, так и
2
последовательности слов (фразы, абзацы) в качестве семем
. Не
анализируя единицы (семемы как таковые), мы изучаем функцию,
которая объединяет их в текст. Речь идет о функции, т. е. зависимой переменной, детерминируемой каждый раз, когда появляются связанные с ней независимые переменные; точнее, об однолинейной согласованности между словами или последовательностями слов. Совершенно очевидно, что предлагаемый нами
анализ, предполагающий оперирование лингвистическими единицами (слова, фразы, абзацы), носит транслингвистический характер. Выражаясь метафорически, лингвистические единицы
(в частности, семантические) служат нам всего лишь трамплином,
чтобы установить типы высказываний в романе в качестве функ-
ций. Заключая семантические эпизоды в скобки, мы выделяем
применение логики, которая их организует, и, таким образом,
оказываемся на супрасегментальном уровне.
Релевантные этому супрасегментальному уровню, высказы-
вания, характерные для романа, соединяются в целостность его
1
«Теория литературы представляет собой одну из ветвей обширной науки об
идеологиях, которая охватывает все области идеологической деятельности человека». П.Н. Медведев. Формальный метод в литературоведении. Критическое введение
в социологическую поэтику. Ленинград, 1928. Отсюда мы взяли термин «идеологема».
2
Мы используем термин «семема», исходя из терминологии А.-Ж. Грейма, который определяет его как комбинацию семического ядра и контекстуальных сем и
считает его расположенным на уровне проявления, отличном от имманентности, на
которой располагается сем (см. A.-J. Greimas, Sémantique structural, Larousse, 1966,
p. 42).
47
Закрытый текст
48
продуцирования. Следовательно, изучая их, мы конституируем
типологию высказываний, характерных для романа, чтобы во
вторую очередь исследовать их происхождение вне романа. Только тогда мы сможем определить роман в его целстности и /или
как идеологему. Иными словами, функции, определяемые на текстуальной совокупности за пределами романа Тₑ приобретают
значение в текстуальной совокупности романа Тᵣ. Идеологема
романа и есть та интертекстуальная функция, определяемая на
Тₑ и имеющая значение в Тᵣ.
Таким образом, два типа анализа, которые иногда трудно от-
личить один от другого, служат нам для выделения в романе идео-
логемы знака:
– супрасегментальный анализ высказываний в рамках романа
раскрывает роман как закрытый текст: изначальную запрограммированность, произвольность окончания, диадическое
строение, отступления и связи между ними;
– интертекстуальный анализ высказываний позволит выде-
лить связь между письмом и речью в тексте романа. Мы продемонстрируем, что текстуальный порядок романа подчеркивает скорее речь, чем письмо, и сможем продолжить анализ
топологии этого «фонетического порядка» (расположение
моментов дискурса по отношению друг к другу).
Поскольку роман — это текст, который выделяет идеологему
знака, необходимо кратко остановиться на особенностях знака
как идеологемы.
От символа к знаку
1. Вторая половина Средних веков (XIII–XV вв.) — это переходный период в европейской культуре: в сфере мышления символы заменились знаками.
Семиотика символа была характерна для европейского общества примерно до XIII в. и четко проявилась в литературе и живописи. Это космогоническая семиотическая практика: ее элементы
(символы) отсылали к одной или нескольким трансценденциям,
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
универсальным, непредставимым и неузнаваемым; эти трансценденции были напрямую связаны с единицами, которые их вызывали; символ не был похож на символизируемый им объект; два
пространства (символизируемое–символизирующее) были разделены, и между ними не было коммуникации.
Символ предполагал символизируемое (универсалии) как нередуцируемое к символизирующему (меткам). Мифологическое
мышление, вращавшееся на орбите символа и проявлявшееся в
эпосе, народных сказках, жестовых песнях и т. п., оперировало
символическими единицами, которые были единицами ограниче-
ния по отношению к символизируемым универсалиям («героизм», «смелость», «благородство», «добродетель», «страх»,
«предательство» и т. п.). Функция символа в вертикальном измерении (универсалии-метки) была ограничивающей. Функция символа в горизонтальном измерении (артикуляция означающих
единиц по отношению друг к другу) — избежание парадокса;
можно сказать, что в горизонтальном отношении символ анти-
парадоксален: в его «логике» две оппозиционные единицы явля-
1
ются взаимоисключающими
. Добро и зло, сырое и вареное, мед и
пепел и т. п. несовместимы — появившись, противоречие немедленно требует решения, оно уже скрыто, «решено», т. е. устраняется.
Ключ к семиотической символической практике задается в
начале символического дискурса: траектория семиотического
развития представляет собой круг, конец которого запрограммирован, дан как герм в его начале (здесь конец и есть начало), поэтому функция символа (его идеологема) существует до самого
символического высказывания. Это подразумевает общие особенности семиотической символической практики: качественное
ограничение символов, повторение и ограничение символов, их
обобщенный характер.
2. В период с XIII по XV в. значимость символа оспаривалась,
он оттеснялся на периферию, хотя и не исчезал вовсе, и утверждался, переходя (ассимилируясь) в знак. Трансцендентальное
единство, поддерживающее символ — его запредельность, центр
его порождения — ставится под вопрос. Так, до конца XV в. сценическое представление жизни Иисуса Христа вдохновлялось
Евангелием — каноническим или апокрифическим — или Золотой легендой (см. Мистерии, изданные Ювеналом по образцу
Библ. Сент-Женевьев, около 1400). В течение XV в. театр был наводнен сценами, посвященными общественной жизни Иисуса
Христа, и то же самое было в изобразительном искусстве (например, кафедральный собор Evreux). Казалось, что трансцендентальное основание символа пошатнулось. Появилось новое означивающее отношение между двумя посюсторонними элементами —
реальными и конкретными. Так, в изобразительном искусстве
XIII в. пророки располагались напротив апостолов, а XV в. четыре великих евангелиста располагаются параллельно не четырем
великим пророкам, но четырем латинским Отцам Церкви (святой
1
В истории западной научной мысли последовательно выделяются три фундаментальных течения, где символ занимал главенствующее положение, чтобы превратиться из самостоятельной единицы в переменную: это платонизм, концептуализм и
номинализм. См. V.W. Quine, “Reflection of universals” in Forms a logical point of view,
Harvard University Press, 1953. Мы заимствуем из этого исследования дифференциацию двух представлений об означающей единице: одно — в пространстве символа,
другое — в пространстве знака.
49
Закрытый текст
50
Августин, святой Иероним, святой Амвросий, Григорий Великий,
например, алтарь Notre-Dame d’Avioth). Величественные архитектурные и литературные произведения стали невозможны: кафедральные соборы сменились миниатюрами, и XV в. стал веком
миниатюристов. Ясность символа сменилась амбивалентностью,
вытекающей из его связи со знаком, претендующим на сходство и
идентификацию связываемых им элементов, несмотря на их радикальное различие, постулируемое вначале. Отсюда в этот переходный период упорно навязывается тема диалога между двумя
нередуцируемыми, но подобными элементами (исходный диалог
патетики и психологии). Таким образом, XIV и XV вв. наполнены
диалогами между Богом и человеческой душой: диалог между
распятием и паломником, диалог между грешной душой и Иисусом и т. п. В этом движении Библия морализуется (например, знаменитая поучающая Библия, в Библ. князя Бургонского), и ее замещают подражания, которые заключают в скобки, если не устраняют, трансцендентальный фон символа (Библия бедных и
Speculum humanae salvationis)
3. Знак, который вырисовывается в этих мутациях, сохраняет
фундаментальную характеристику символа: нередуцируемость к
составляющим, т. е. в случае знака к референту означаемого и
озна чаемого к означающему, и поэтому к структуре означивания
в целом. Таким образом, идеологема знака в общих чертах уподобляется идеологеме символа: знак становится дуалистичным,
иерархизированным и иерархизирующим. Однако различие между знаком и символом значительно заметнее в вертикальном, чем
в горизонтальном измерении. В вертикальной функции знак отсылает к единицам менее объемным, более конкретизированным,
чем символ, — это реифицированные универсалии, ставшие объ-
ектами в прямом смысле слова; относительными в структуре знака, наблюдаемые единицы (феномены) тут же превращаются в
трансцендентные, восходя в ранг теологических единиц. Семиотическая знаковая практика ассимилировала, таким образом, метафизическое действие символа и спроецировала его на непосредственно воспринимаемое; подобная оценка трансформиро-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
вала непосредственно воспринимаемое в объективность, которая в знаковой цивилизации стала ведущим законом дискурса.
В своей горизонтальной функции единицы семиотической
практики знака проявляются как метонимическое соединение
эпизодов, которое означает последовательное формирование
метафор. Оппозиционные выражения, будучи всегда взаимо-
исключающими, втягиваются в хитросплетение многочисленных
и всегда возможных эпизодов (неожиданности в нарративных
1
.
1
E. Male, L’Art religieuse de la fin du Moyen Age en France, Paris, 1949.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]