Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
до бесконечности (через «благородство» и «сердечные качества»), стирает дизъюнкцию (различие между полами) и разлагается на серию образов (ангел Девы). Таким образом, незаконченный негативный жест, останавливаясь перед тем, как обозначить Другого (Женщину) одновременно как оппозицию и
равенство с Самим (Мужчиной, Автором), и перед его самоотрицанием через корреляцию противоположностей (идентичность Мужчины и Женщины симультанна в их дизъюнкции),
становится теологическим жестом. В следующий момент он соединяется с религиозным жестом и в своей незаконченности —
с платонизмом.
Принято видеть в теологизации куртуазной литературы попытку спасти любовную поэзию от преследований Инквизиции
или, напротив, проникновения активности трибуналов Инквизиции или орденов доминиканцев и францисканцев после пораже-
2
ния альбигойцев в средневековое общество
. Какими бы ни были
эмпирические факты, спиритуализация куртуазной литературы
уже задана в структуре этой семиотической практики, которая
характеризуется псевдонегацией и не признает конъюнктивной
дизъюнкции семических терминов. В такой идеологеме идеализация Женщины (Другого) означает отказ общества от того, чтобы
строиться, признавая различие в статусах, но неиерархизиро-
ванность противоположных групп, а также структурную необходимость образовать пермутативный центр, единицу Другого,
которая имеет ценность только как объект обмена между «сами-
ми». В социологии описано, каким образом Женщина заняла это
3
место пермутативного центра (объекта обмена)
. Эта обесцененная ценность не отличается фундаментальным образом от эксплицитного обесценивания (почву для которого она подготовила), при котором Женщина стала его объектом в буржуазной литературе начала XV в. (фаблио, соти, фарсы).
5. Роман Антуана де ла Саля, находившийся на полпути между двумя типами высказываний, содержал две направленности:
Дама в структуре романа представляет собой двойственную фигуру. Она больше не только обожествляемая госпожа, как предписывал код куртуазной поэзии, т. е. составляющая не-дизъюнктивной связи. Она также неверная, неблагодарная, бесчестная.
В романе «Жан де Сэнтре» отсутствуют два атрибутивных термина, семантически оппозиционных в рамках не-конъюнкции, как
1
J. Coulet, le Troubadour Guilbem Montabagal, Toulouse, Bibl. Méridionale, 1928,
12-e serie, IV.
2
J. Anglade, le Troubadour Guirault Riquier. Étude sur la décadence de l’ancienne
poésie provençale, 1905.
3
Campaux, “La question des femmes au XV siècle” in Revue des cours littéraires de la
France et de l’étranger, I.P., 1864, p. 458 et suiv. P. Gide, Étude sur la condition privée de
la femme dans le droit ancient et moderne, P., 1885, p. 381.
1
61
Закрытый текст
62
представляющие семиотическую практику, релевантную символу
(куртуазное высказывание); здесь они не-дизъюнктивны в амбивалентной единице, которая характерна для идеологемы знака.
Ни обожествленная, ни поруганная, ни мать, ни госпожа, ни
влюбленная в де Сэнтре, ни верная аббату, Дама — это фигура
par excellence не-дизъюнктивная, составляющая ось романа.
Сэнтре также исполняет партию этой не-дизъюнктивной
функции: дитя и воин, паж и герой, обманутый Дамой и победоносный солдат, заботливый и предатель, любовник Дамы и любимый королем или собратом по оружию Бусико (p. 141). Лишенный
маскулинности, дитя-любовник для Дамы или товарищ-дружок,
который разделяет ложе с королем или Бусико, Сэнтре — законченный андрогин, сублимация пола (не имеющий пола для сублимации), но его гомосексуальность нужна только, чтобы ввести в повествование не-дизъюнктивную функцию семиотической
практики, в которой он исполняет свою партию. Он зеркало —
движущая сила, на которое другие аргументы функции романа
проецируются, чтобы смешаться с самими собой: это Другой,
кто также и Сам для Дамы (Мужчина, который в то же время
ребенок, а также сама Женщина, которая здесь обретает свою
идентичность, не разделяя себя с Другим, но оставаясь неопределенной в нередуцируемом различии их обоих). Он есть сам, но
также и Другой для короля, воинов и Бусико (будучи Мужчиной,
который также и Женщина). Недизъюнктивная функция Дамы,
которой Сэнтре уподобляется, наделяет его ролью объекта обмена между мужским и женским началами общества; оба они связывают элементы культурного текста в стабильную систему, где
господствует недизъюнкция (знак).
Согласование эпизодов
1. Не-дизъюнктивная функция романа проявляется на уров-
не сцепления конститутивных высказываний как согласование
эпизодов: два аргумента, первоначально находящихся в оппозиции (формирующие тематический круг жизнь–смерть, добро–
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
зло, начало–конец и т. п.), связаны между собой и опосредованы
серией высказываний, связь которых с первоначально установленной оппозицией не является ни манифестируемой, ни необходимой и которые соединяются без какого-либо главного императива, который бы добавлял новый термин к их противопоставлению. Подобные высказывания в рамках эпизода по
отношению к оппозиционному кругу, который ограничивает высказывание в романе, — это хвалебные описания объектов
(одежды, подарков, битв). Таковы, например, описания торговли, покупок и одежды (p. 51, 63, 71–72, 79), оружия (p. 50) и т. п.
Высказывания этого типа повторяются с монотонной обязательностью и превращают текст в совокупность возвратов, последовательность закрытых, циклических, завершенных в себе высказываний, каждое из которых центрируется вокруг определенной
точки, с которой могут быть связаны пространство (лавка торговца, комната Дамы), время (отправление войск, возвращение
Сэнтре), субъект высказывания или все три составляющие вместе. Эти дескриптивные высказывания поминутно детализированы и периодически возвращаются в повторяющийся ритм, заданный решеткой темпоральности романа. На самом деле у Антуана де ла Саля нет описания ни одного события, которое
развивалось бы в своей длительности. Поскольку высказывание
Актера (автора) вступает, чтобы обслуживать темпоральную
последовательность, оно чрезвычайно лаконично и всего лишь
связывает дескрипции, которые представляют читателю армию,
готовую к отправке, торговца одеждой или драгоценностями, и
которые восхваляют эти объекты, собранные вместе без всякой
причины. Наслоение этих эпизодов открыто к деривации — повторения восхвалений может быть бесконечным; однако они завершены (закрыты и детерминированы) благодаря фундаментальной функции высказывания, характерного для романа: недизъюнкции. Схваченые целостностью романа, т. е. в обратном
порядке, начиная с конца, где экзальтация трансформируется в
свою противоположность — разочарование, — перед тем как завершиться смертью, эти хвалебные описания релятивизируются,
становятся двусмысленными, обманчивыми, двойственными: их
однозначность сменяется двойственностью.
2. Кроме хвалебных описаний, в траектории романа появляется другой тип эпизодов, собранных в не-дизъюнкцию: латинские
цитирования и моральные нравоучения. Антуан де ла Саль цитирует Туля де Милези, Сократа, Тримидеса, Питакуса де Мисселена, Евангелие, Катона, Сенеку, святого Августина, Эпикура, святого Бернарда, святого Григория, святого Павла, Авиценну и др.,
и среди множества явных заимствований можно обнаружить значительное количество плагиатов.
Легко обнаружить, что источник этих двух типов эпизодов —
восхваление и цитирование — находится вне романа.
Первый тип пришел с ярмарки, из торговли, или публичных
мест. Это высказывание торговца, расхваливающего свой товар,
или герольда, оповещающего о битве. Фонетическое слово, устное высказывание, сам звук становится книгой: роман, таким образом, представляет собой не столько письмо, сколько транскрипцию устной коммуникации. Он транскрибирует на бумаге
произвольное означающее (слово=звуку), которое стремится
быть адекватным своему означаемому и референту; которое реп-
63
Закрытый текст
64
резентирует «реальное», уже здесь присутствующее, существующее до этого означающего и дублирующее его, чтобы интегрировать в круг обмена, который ограничивает его репрезентацией
(знаком), гибкой и подвижной, как и элемент, предназначенный,
чтобы утвердить связь коммуникативной структуры (торговли)
со смыслом (ценой).
Эти хвалебные высказывания были в ходу во Франции в
XIV–XV вв. и известны под названием blazons. Они пришли из
коммуникативного дискурса, произносились громким голосом в
публичном пространстве, представляя толпе информацию, относящуюся к войне (количество солдат, их происхождение, воору-
1
жение) или к рынку (товар, качество, цены)
. Эти торжественные
шумные, монументальные перечисления принадлежат к культуре,
которую можно назвать фонетической: это культура обмена, которая решительно установилась в рамках европейского Возрождения и породила в голосе и практике циркулярные дискурсивные структуры (вербальные, фонетические) — с неизбежно стью
отсылающие к «реальному», с которым они идентифицировались, дублируя их (в «означаемом»). «Фонетическая» литература характеризуется такими типами хвалебных и повторяющихся
выражений-перечислений
2
.
В более позднюю эпоху blazons утрачивают свою однозначность и становятся двусмысленными, хвалебными и одновременно обвиняющими. В XV в. blazon — это уже недизъюнктивная фигура par excellence
3
.
Текст Антуана де ла Саля схватывает блазон на грани дедуб-
лирования на похвалу и /или обвинение. Блазоны не зафиксированы в книге как однозначно хвалебные. Но они становятся двусмысленными, если читать их с точки зрения генеральной функции романа: предательство Дамы представлено фальшиво
хвалебным тоном, что выдает его двусмысленность. Блазон
трансформируется в осуждение и, таким образом, вносит вклад в
1
Таковы, например, знаменитые «крики Парижа» — повторяющиеся высказы-
вания, хвалебные перечисления, которые играли роль современного паблисити для
общества того времени. См. Alfred Franklin, Vie privée d’autrefois, I. L’Annonce et la
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
réclame, P. 1881. J.-G. Kastner, les Voix de Paris, essai d’une histoire littéraire et musicale
des cris populaires, p. 1857.
2
См. le Mystere du Vieux Testament (XV s.): офицеры Навуходоносора называют
43 вида оружия; le Martyr de saint Canten (fin XV s.), начальник римских войск называет
45 видов оружия и т. п.
3
Так, у Grimmelshausen, Der Satyrische Pylgrad (1666) можно обнаружить двад-
цать высказываний семантически позитивных в дальнейшем повторяемых как семантически пежоративные и, наконец, предстающие как двойственные (ни позитивные,
ни негативные). Le blazon часто встречается в мистериях и в соти. См. Montaiglon,
Recueil de Poésies françoises des XV et XVI s. Paris, P. Jannet-P. Daffis, 1865–1878, t. I,
p. 11–16, t. III, p. 15–18, также Dits de pays, t.V, p. 110–116. О blazon см. H. Gaidez et
P. Sébillot, Blazon populaire en France, Paris, 1884; G.D.’Harcourt et G. Durivault, le Bla-
zon, Paris, 1960.
не-дизъюнктивную функцию романа, о чем было упомянуто
выше; функция, установленная во внетекстуальной совокупности
(Тₑ), сменяется текстуальной совокупностью романа (Tᵣ) и этим
также определяет его как идеологему.
Это раздвоение одноголосья на высказывания — типично
уст ный феномен, который мы обнаруживаем во всем дискурсивном (фонетическом) пространстве Средних веков и особенно на
сцене карнавала. Раздвоение, составляющее самое природу знака
(объект–звук, референт–означаемое–означающее), и топология
коммуникативного круга (субъект–адресат, Сам-псевдо-Другой)
относятся к логическому уровню высказывания (фонетического)
и предстают как не-дизъюнкция.
3. Второй тип эпизодов — цитирование — исходит из пись-
менного текста. Латинский язык и другие (прочитанные) книги
проникают в текст романа в виде либо прямых копий (цитаты),
либо мнестических следов (воспоминания). Они переносятся в
неизменном виде из собственного пространства в пространство
1
романа, заключенные в кавычки или в виде плагиата
.
Полностью оценив фонетику и введя в культурный текст пространство (буржуазное) ярмарки, торговой лавки, улицы, конец
Средних веков характеризуется также массированным распространением письменных текстов: книга перестала быть привиле-
2
гией дворян и эрудитов и демократизировалась
. В том виде, в
каком фонетическая культура претендовала на то, чтобы стать
письменной. Или же в той мере, в какой книга в нашей цивилиза-
65
1
По поводу заимствований и плагиатов А. де ла Саля см. M. Lecourt, “A. de La
Sale et Simon de Hesdin” in Mélanges offerts à M. Émile Châtelain, Paris, 1910, p. 341–350,
и “Une source d’A. de La Sale: Simon de Hesdin” in Romania, LXXVI, 1955, p. 39–83, 183–
211.
2
Считается, что после периода сакрализации книги (священная книга=латинской
книге) Высокое Средневековье переживает период обесценивания книги, которое сопровождается замещением текстов образами. «К середине XII в. роль и судьба книги
меняется. Как место производства и обмена, город подчинился книге и бросил ей вызов. Действие и слово здесь преследовали друг друга, умножались в скачкообразной
диалектике. Книга как продукт первой необходимости вошла в круг средневекового
производства: она стала продуктом денежного обращения, но также охраняемым»
(Albert Flocon, l’Univers des livres, Hermann, 1961, p. 1). Появились профанные книги:
цикл о Роланде, куртуазный роман: Роман Александра Великого, Феба; бретонские
романы: Король Артур, Грааль, Роман Розы; тексты трубадуров и труверов, поэзия
Зутбефа, фаблио, Роман Ренара, миракли, литургический театр и т. п. В XV в. сформировалась и широко распространилась настоящая торговля манускриптами: в Париже,
Брюгге, Ганте, Анвере, Аугсбурге, Кельне, Страсбурге, Вене на рынках и ярмарках,
около церквей копиисты наперебой расставляли свои лавки и предлагали свой товар
(см. Svend Dahl Histoire du livre de l’antiquité à nos jours, P.-Ed. Poinat, 1960). Культ книги царил при дворе короля Анжуйского (тесно связанного с итальянским Возрождением), где трудился Антуан де ла Саль: Рене Анжуйский (1480) владел 24 турецкими и
арабскими манускриптами, и в его комнате висело «большое табло, на котором были
начертаны ABC, с помощью которых можно было переписываться со всеми христианскими и сарацинскими странами».
Закрытый текст
66
ции представляет собой транскрипцию устной речи1, цитирование или плагиат, однако, подобно блазону, носят фонетический
характер, как и их вне-письменные (вербальные) предшественники, представленные в книгах, более ранних, чем книга Антуана де
ла Саля.
4. Остается сослаться на письменный текст, нарушающий за-
кон, который устная транскрипция налагает на текст: перечисление, повторение, темпоральность (см. supra). Установление письма сопровождается двумя главными последствиями.
Первое. Темпоральность текста Антуана де ла Саля в меньшей
степени дискурсивна (нарративные эпизоды не следуют закону
темпоральности вербальной синтагмы) чем та, которую можно
назвать скриптуальной (нарративные эпизоды ориентированы
на письменную деятельность и управляются ею). Последовательность «элементов» (дескриптивных высказываний или цитаций)
послушны движению руки, которая работает на пустой странице, экономя на записи. Антуан де ла Саль часто прерывает ход
дискурсивного времени, чтобы ввести настоящее своей работы
над текстом. «Возвращаясь к теме разговора», «для краткости»,
«как уже говорилось», «и теперь я немного отвлекусь от Мадам
и ее дам, чтобы вернуться к маленькому Сэнтре» и т. п. — такие
соединения сигнализируют о другой темпоральности, отличной
от дискурсивного (линеарного) ряда: массированное настоящее
инференциального высказывания (работа с письмом).
Второе. Высказывание (фонетическое), написанное на бумаге, и чужой переписанный текст (цитирование) — оба формируют
письменный текст, в котором акт письма переходит на второй
план и предстает в своей тотальности как вторичный: как транскрипция-копия, как знак, как «письмо» не в смысле написания,
но как объект обмена: «что я посылаю вам в виде письма».
1
В пределах западной мысли представляется естественным рассматривать пись-
мо как вторичное, следующее за вокализацией. Эта недооценка письма восходит, как
и многие наши философские предпосылки, к Платону: «…Не существует письма вне
меня и никогда не будет существовать: это не есть знание, которое по примеру других могло бы успешно формулироваться в предложение; но результат установления
постоянного обмена с тем, что есть материя этого знания, результат существования,
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
который разделяется с ней, внезапно, как появляется свет, когда зажигается пламя,
это знание производится в душе и впредь питается самим собой». Кроме того, если
письмо имеет какой-то авторитет, имеет отношение к непреложной истине, то возможно «с помощью письма сослужить большую службу людям и полностью осветить
то, что есть реальность Природы». Но идеалистическое рассуждение скептически
обнаруживает, «немощный инструмент, каковым является язык. Вот мотив, согласно
которому никому никогда не хватит смелости превзойти в языке собственную мысль,
превратить ее в неподвижную вещь, такую, которая составлена из написанных иероглифов» (Platon, Lettre VII). Историки письма в общем разделяют этот тезис (см. James
G. Février, Histoire de l’écriture, Paris, Payot, 1948). Напротив, Tchang Tcheng-ming,
l’Écriture chinoise et la Geste humain, Paris, 1937, и P. Van Ginneken, la Reconstitution
typologique des langues archaiques de l’humanité, 1939, утверждают предшествование
письма по отношению к вокальному языку.
Таким образом, роман структурируется как двойное пространство: одновременно фонетическое высказывание и письменный уровень с подавляющим доминированием дискурсивного
(фонетического) порядка.
Произвольное завершение и структурная
конечность
1. Вся идеологическая активность представлена в форме ком-
позиционно завершенных высказываний. Эта завершенность отличается от структурной конечности, на которую претендуют
некоторые философские системы (Гегель), а также религии. Соответственно структурная конечность характеризуется как фундаментальная черта, тот объект, который наша культура принимает как конечный продукт (эффект, впечатление), отказываясь
прочитывать процесс продуцирования: «литература», где роман
занимает привилегированное положение. Понятия «литература»
и «роман» совпадают как в хронологическом происхождении,
так и в их структурной закрытости
романа, часто эксплицитное завершение может отсутствовать,
быть двусмысленным или подразумеваться. Такая незавершенность ни в коей мере не отрицает структурной конечности текста.
Поскольку каждый жанр имеет свою особую структурную конечность, попробуем выделить ее в романе «Жан де Сэнтре».
2. Начальное программирование книги уже содержит ее
структурную конечность. В тех фигурах, которые описаны выше,
траектории романа открываются, возвращаются к своей начальной точке или прерываются ограничениями в соответствии с пределами закрытого дискурса. Соответственно композиционное
завершение книги приобретает структурную конечность. Роман
заканчивается высказыванием актера, который после того, как
довел историю своего персонажа Сэнтре до наказания Дамы,
прерывает повествование и объявляет конец: «И здесь наступает
конец этого рассказа…» (p. 307).
Можно рассматривать историю как закончившуюся завершением одного из кругов (разрешающим одну из оппозиционных диад),
серии внутри которых открыты начальным программированием.
Этим кругом становится приговор, вынесенный Даме, который
означает осуждение двусмысленности. Повествование останавливается здесь. Мы назовем это завершение повествования в соответствии с конкретным кругом репризой структурной конечности.
Но структурная конечность, проявившаяся еще раз как конкретизация фундаментальной фигуры текста (оппозиционная ди-
1
. В тексте, характерном для
67
Закрытый текст
1
См. П.Н. Медведев, цит. раб.
68
ада и ее связь с не-дизъюнкцией), оказывается недостаточной,
чтобы дискурс автора стал закрытым. Ничто не может положить
конец речи — кроме как произвольным образом, — бесконечному сцеплению кругов. Истинная остановка в повествовании происходит, когда мы доходим до той деятельности, которая его
производит сейчас, на этой странице. Речь заканчивается, поскольку ее субъект исчезает, и именно инстанция письма (деятельности) продуцирует это исчезновение.
Новая рубрика «актер» сигнализирует о второй — истин-
ной — репризе конца: «И это приведет к концу книги об этом
доблестном кавалере, который…» (p. 308). Для окончания романа
используется короткий пересказ истории, приводя высказывание
к акту письма («Теперь же, высочайший, дражайший могущественный князь и мой грознейший сеньер, ни в коем случае не опи-
сывая себя слишком или недостаточно, я имел слабость… я сделал эту книгу, сказал Сэнтре, в виде письма, которое я вам посылаю», p. 309), который и замещает прошлые слова настоящим
графемы («И об этом теперь, мой грознейший сеньер, вам не напишет никто другой…»).
В двойной представленности текста (история Сэнтре — история процесса написания) процесс написания вводится в повествование, и оно часто прерывается, чтобы сделать заметным продуцирующий акт, смерть (Сэнтре) как риторический образ совпадает с остановкой дискурса (исчезновение актера). Более того, — еще
одно отступление, на этот раз по поводу языка — цитирование
надгробной надписи приводится на мертвом языке (латынь): далекая от французского языка, она наконец достигает мертвой
точки, где завершается не только повествование (заканчивающееся предыдущим абзацем; «И тут приходит конец этому отчету…»), но также дискурс и его продукт — «литература» /«письмо» («И это дает конец книги…»).
3. Повествование могло бы возобновлять приключения Сэнтре, чему достаточно свидетеьств. Тем не менее оно закрыто рождением–смертью: структурно его завершают функции, закрытые
идеологемой знака, о которой говорилось выше и которую пове-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ствование только повторяет с вариациями. Закрытость в композиционном отношении и как культурный факт — это объяснение
повествования как написанного текста.
Таким образом, на исходе Средних веков, почти перед консолидацией «литературной» идеологии и общества, суперструктурой которого она была, Антуан де ла Саль заканчивает свой роман двояким образом: как повествоваие (структурно) и как дискурс (композиционно), и эта композиционная закрытость вместе
со своей наивностью выявила главный факт, который буржуазная литература позже начала скрывать. Вот он.
Роман имеет двойной семиотический статус: это лингвисти-
ческий феномен (повествование), а также дискурсивный круг
(письмо, литература); тот факт, что он представляет собой
повест вование, есть всего лишь аспект — предшествующий — его
фундаментальной особенности — относиться к «литературе».
Мы оказываемся перед отличием, которое характерно для романа по сравнению с повествованием: роман — это уже «литература», т. е. продукт речи, объект (дискурсивный) обмена с собственником (автором), ценой и потребителем (публикой, адресатом).
Завершение повествования совпадает с концом траектории кру-
1
. Напротив, окончание романа не останавливается на этом за-
га
вершении. Инстанция речи, часто в форме эпилога, предваряет
конец, чтобы замедлить наррацию и продемонстрировать, что
речь идет о вербальной конструкции, контролируемой говоря-
2
щим субъектом
. Повествование представляется как история, роман — как дискурс (независимо от того, признает это автор — более или менее осознанно — или нет). И таким образом он конституирует решающий этап в развитии критического сознания говорящего субъекта по отношению к его речи.
Окончание романа как повествования — это риторическая
проблема, состоящая в том, чтобы вернуться к закрытой идеологеме знака, которую он сделал открытой. Закончить роман как литературный факт (понимая его как дискурс или знак) — это проблема социальной практики, культурного текста, которая состоит
в том, чтобы противопоставить речь (продуцирование, произведение) ее смерти — письму (текстовое продуцирование). Сюда также
вмешивается третья концепция книги как деятельности, а не феномена (повествование) или литературы (дискурс). Антуан де ла
Саль, разумеется, в курсе такого допущения. Социальный текст,
который следует из него, оттесняет со сцены продуцирование,
чтобы заместить его продуктом (результатом, ценой): царство ли-
тературы — это царство рыночной цены, и она вуалирует то, что
Антуан де ла Саль смешивает: дискурсивные истоки и литературный факт. Следует ожидать исследования буржуазного социаль-
69
Закрытый текст
1
«Рассказ — это понятие, которое подразумевает историю, отвечающую двум
условиям: его измерения сводятся к заключению и акцент ставится на нем». B. Eikhenbaum, “Sur la théorie de la prose” in Th éorie de la littérature, op. cit., p. 203.
2
Поэзия трубадуров, как и народные сказки, рассказы путешественников и т. п.
часто для окончания вводят инстанцию слушателя как свидетеля или участника факта, о котором рассказывается. Или же в случае завершения романа автор берет слово не для того, чтобы свидетельствовать «событие» (как это происходит в народной
сказке), не для того, чтобы показать свои «чувства» или свое «искусство» (как в поэзии трубадуров), но чтобы подтвердить, что именно ему, а не, как это кажется, другому (персонажу) принадлежит дискурс, который он ведет к завершению. Он предстает
как автор речи (а не последовательности событий) и старается загасить эту речь (ее
смерть) до завершения полного интереса к событийному ряду (например, смерть главного персонажа).
70
ного текста, чтобы исследование «литературы» (дискурса) столкнулось со вступлением в текст письменной деятельности
4. В межвременье эта функция письма как деятельности, разрушающей репрезентацию (литературный факт), оставалась
скрытой, непризнанной и невысказанной, хотя часто встречающейся в тексте и очевидной для расшифровки. Для Антуана де ла
Саля, как и для любого писателя, называемого «реалистом», то,
что письмо есть речь, принимается как закон (при котором
трансгрессия невозможна).
Для того, кто считает себя «автором», письмо становится
функцией, которая вызывает окостенение, окаменение, останавливает. Для фонетического сознания от Возрождения до наших
2
письмо считается искусственным ограничителем, произ-
дней
вольным законом, субъективной окончательной обработкой.
Вмешательство инстанции письма в текст часто становится для
автора оправданием того, что он заканчивает свое повествование
произвольным образом. Так, Антуан де ла Саль пишет о себе как
о писателе, чтобы оправдать остановку своего письма: его рассказ — это письмо, конец которого совпадает с остановкой траектории романа. Напротив, кончина Сэнтре — это не рассказ о
приключении: Антуан де ла Саль, часто многословный и повторяющийся, появляется, чтобы объявить этот главный факт, переписав слова с надгробной плиты и на двух языках — по-латыни и
по-французски…
Мы сталкиваемся здесь с парадоксальным феноменом, который в разных формах доминирует на протяжении всей истории
романа: обесценивание письма, его категоризация как незначительного, парализующего, омертвляющего. Этот феномен сопровождается другим: высокая ценность произведения, автора,
литературного факта (дискурса). Письмо представляется нужным лишь для того, чтобы завершить книгу, т. е. дискурс. Произведение — это речь: «впервые заговорил о Даме Прекрасных
Кузин» (p. 1). Акт письма как дифференциальный par excellence
сохраняет в тексте статус другого, нередуцируемого к отличному от него; но также как корреляционный par excellence, избе-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
гающий любого заключения эпизодов в законченную идеологему
и открывающий их для бесконечного взаимодействия, этот акт
упраздняется и к нему обращаются только, чтобы противопоставить «объективной реальности» (высказывание, фонетический дискурс) «субъективную искусственность» (скриптуальную
практику). Это противопоставление оппозиций фонетическое /
1
.
1
Такова, например, книга Филиппа Соле le Parc (1961), описавшего продуциро-
вание письма до возможного результата — произведения — как феномен (репрезентативного) дискурса.
2
По поводу влияния фонетизма на западную культуру см. J. Derrida, op. cit.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]