Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
язык /объективная истина. Смысл правдоподобия перестает быть
объектом вне дискурса, он не имеет ничего общего со связью объект /язык, проблематика истинного и ложного не затрагивает его.
Правдоподобный смысл лишь притворяется, что всецело занят
объективной истиной; фактически он озабочен своим отношением с дискурсом, чья «видимость-объективной-истины» признана,
принята и институционализирована. Правдоподобие не связано
с познанием; оно знает лишь один смысл: чтобы быть аутентичным, необязательно быть истинным. В качестве убежища смысла
правдоподобие, не будучи бессмыслицей, не ограничено знанием, объективностью. На полпути между знанием и незнанием,
истиной и бессмыслицей правдоподобие образует промежуточную зону, куда проскальзывает скрытое знание, чтобы подчинить
себе практику транслингвистического исследования посредством
1
«абсолютного-желания-быть-услышанным»
. Сохранив за наукой область правдивости, это абсолютное знание, которым отмечено любое высказывание, порождает область двусмысленности, да-и-нет, в которой истина — это изначальное, призрачное
присутствующее воспоминание (присутствие вторично, но всегда
есть); это экстра-правдивая область смысла как правдоподобия
2
Скажем здесь, чтобы уточнить в дальнейшем, что проблема правдоподобия — это проблема смысла: иметь смысл — значит быть
правдоподобным (семантически или синтаксически); а быть правдоподобным — это не что иное, как иметь смысл. Или же, при условии, что смысл (за пределами объективной истины) представляет собой интердискурсивный эффект, эффект правдоподобия
есть вопрос отношения дискурсов.
Мы попытаемся исследовать это отношение на двух уровнях — семантическом и синтаксическом, подчеркнув, что различие лишь операционально: семантика постоянно пересекается с
синтаксисом, и «пустая» решетка формальной (грамматической)
организации не является субстратом рационалистической интенциональности, которая порождает и упорядочивает само понятие пустой артикуляции.
Основополагающее свойство семантического правдоподо-
бия, как описывает его само слово, — это подобие. Правдоподобен всякий дискурс, который связан с другим отношением сходства, идентификации, отражения. Правдоподобие есть сопоставление (символический жест par excellence; ср. греч. symballein =
1
См.: Derrida J. La voix et le phénomène. P. 115.
2
Аристотель, главный изобретатель правдоподобия, не обошел вниманием от-
ношение между познанием и репрезентацией (мимесисом, искусством) как сокрытие
реальности: «Если он что-нибудь познает (theorè), то необходимо, чтобы он это познал также в качестве представления: ибо представления, это — то же, что ощущения,
только без материи». В этой формулировке, раскритикованной Лениным, находятся
истоки идеализма (Ленин В.И. Соч. 4-е изд. М.: Госполитиздат, 1958. Т. 38. С. 285).
131
.
Продуктивность, называемая текстом
132
ставить вместе) двух различных дискурсов, из которых один (литературный, вторичный дискурс) проецируется на другой, который служит ему зеркалом, и идентифицируется там вне различий. Зеркало, к которому правдоподобие отсылает литературный
дискурс, — это так называемый естественный дискурс. Этот «естественный принцип» применительно к определенному времени
представляет собой не что иное, как здравый смысл, общепринятое, закон, норму, определяющие историчность правдоподобия.
Семантика правдоподобия постулирует сходство с законами данного общества в данный момент времени, заключение его в рамки
исторического настоящего. Так, в нашей культуре семантика
правдоподобия предполагает сходство с фундаментальными «семантемами» нашего «естественного принципа», среди которых:
природа, жизнь, эволюция, цель. Руссель в своем письме сталкивается именно с этими семантемами «естественного принципа»,
когда репрезентирует свой переход сквозь правдоподобное в
«Африканских впечатлениях» и в «Новых африканских впечатлениях». Сходство с уже-там, предшествующим текстовой продуктивности (с естественным принципом) обнаруживает мистическую измену идее развития, присущей понятию правдоподо-
1
.
бия
Но если семантическое правдоподобие представляет собой
«похожесть», то оно фиксируется, скорее, в эффекте подобия,
чем в процессе уподобления. На семантическом уровне придать
правдоподобие означает привести все искусственное, статичное,
беспричинное (иными словами, различия означаемых, соответствующих «естественному принципу») к природе, жизни, эволюции, цели (то есть к конститутивным семантемам естественного
принципа). Сам процесс этого приведения, развитие, непрерывность не учитываются. Правдоподобие рождается лишь в резуль-
тате сходства. Отсюда и его вторая семантическая черта: появляясь в точке эффективности и ориентируясь на нее, правдоподобие представляет собой эффект, результат, продукт, забывающий
об искусственности продуцирования. Появляясь до и после продуцирования текста, будучи предшествующим и последующим по
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
отношению к транслингвистической деятельности, прикованное
к обоим концам цепи говорения-слушания (познаваемое говорящим субъектом и адресатом), оно не есть ни настоящее (дискурс
продуцирования настоящего — это наука), ни прошедшее (дискурс продуцирования прошлого — это история); оно претендует
на универсализм. Таким образом, оно как «литература», «искус-
1
Ленин отвергает эту идею: «Это верно, что начинают люди с этого, но истина
лежит не в начале, а в конце, вернее, в продолжении. Истина не есть начальное впечатление…» (Там же. С. 162). Ср. также: «[правдоподобие] = объективизм + мистика
и измена развитию» (Там же. С. 166).
ство», так сказать, выставляет себя как «вневременность», «идентичность», «эффективность», согласуясь (конформность) более
глубоко и исключительно с уже наличным порядком (дискурс).
Синтаксическое правдоподобие становится принципом выво-
димости (различных частей конкретного дискурса) из формаль-
ной системы в целом. Здесь следует различать два момента. Дискурс считается синтаксически правдоподобным, если каждый из
его эпизодов можно вывести из него как из структурной целостности. Таким образом, правдоподобие выделяется из структуры
с особыми нормами организации, из конкретной риторической
системы: правдоподобный синтаксис текста тот, что подчиняет его законам данной дискурсивной структуры (риторическим
законам). Таким образом, в первую очередь мы определяем синтаксическое правдоподобие как риторическое: оно существует в
пределах закрытой структуры и для дискурса с риторической организацией. Именно благодаря принципу синтаксической выводимости правдоподобие замещает «процесс уподобления», негласно
происходящий на семантическом уровне. Семантическая процедура сопоставления двух противоположных единиц (доведение до
семантического правдоподобия) в результате приводит к «эффекту подобия», и теперь речь идет о том, чтобы придать правдоподобие самому процессу, приводящему к этому эффекту. Бремя этой
задачи берет на себя синтаксис правдоподобия. Чтобы сделать
правдоподобной технологию «уподобления», уже не нужно соотноситься с семантемами естественного принципа, играющего роль
объективной истины. Следует лишь восстановить процесс упорядочения эпизодов, вывести один из другого так, чтобы деривация
подчинялась избранным риторическим законам. Таким образом,
посредством выводимости риторика маскирует искусственность
«сопоставления», которому придается семантическое правдоподобие. Такая риторическая выводимость предлагает наивному
1
прочтению миф детерминации или мотивации
.
В этом случае появляется объективная необходимость охарактеризовать критерии синтаксической выводимости с помощью семантических понятий. Для таких текстов Русселя, как
«Африканские впечатления» и «Новые африканские впечатления», семантическими критериями доведения до синтаксического правдоподобия становятся для прозы линейность (порождение–цель) и мотивация (силлогизм), а для стихов — удвоение
(рифма, попарное соединение, идентификация, повторение).
Итак, синтаксический принцип выводимости связывает дискурс, воспринимаемый как правдоподобный, не только с его
собственной специфичной (риторической) структурой в целом,
1
Отношения смысл–риторика–мотивация–детерминация рассматриваются в
работе Р. Барта «Система моды».
133
Продуктивность, называемая текстом
134
но и с формальной системой языка, на котором реализуется дискурс. Любой артикулированный дискурс выводится из грамматики своего языка, и благодаря этой выводимости, помимо особенностей его семантики и риторики, он допускает отношение подобия с объектом, т. е. правдоподобие. Поддерживая социальную
конвенцию (естественный принцип) и риторическую структуру,
правдоподобие более глубинным способом поддерживает речь:
любое грамматически правильное высказывание правдоподобно.
Говорение принуждает нас к правдоподобию. Мы не можем сказать ничего, что не было бы правдоподобным. Фуга Русселя, принадлежащая и противостоящая правдоподобию, заканчиваются у
этого последнего порога в той мере, в какой она останавливается
у порога функционирования языка, и останавливается там, чтобы
умереть. Однако на уровне соприкосновения с механизмом лингвистического знака предпочтительно проводить различие между
правдоподобием и смыслом.
Если «правдоподобие» как результат есть «смысл», то
«смысл» есть «правдоподобие» в силу механики своего образования. Правдоподобие — это смысл риторического дискурса;
смысл — это правдоподобие любого дискурса. Мы будем говорить о «правдоподобии» применительно к тексту, организованному как риторика, оставляя «смысл» для речи, а также продуцирования текста, который, записываясь в виде процесса письма,
не озабочен риторикой. Правдоподобие присуще риторической
репрезентации и выражено в риторике. Смысл свойствен языку
как репрезентации. Правдоподобие — это риторическая степень
смысла (знака = representamen). Так, в текстах Русселя, который выставляет напоказ процесс доведения до правдоподобия,
«правдоподобное» становится машиной, позволяющей выяснить
и представить главную функцию языка: формирование смысла;
иными словами, формирование смысла присутствует в риторической структуре как формирование правдоподобия. Напротив,
для Лотреамона при продуцировании текста демистификация
языкового механизма не составляет (более) проблемы: правдоподобие (повествование, структура, риторика) также не являет-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ся более проблемой текстового письма; если она и возникает с
неизбежностью при восприятии текста (публикой, которая прочитывает «произведение», «результат»), то только в связи со
смыслом, присущим речи, с желанием-сказать [присущим] языку. Но даже эти понятия смысла и желания-сказать являются эф-
фектом, имеющим силу исключительно в кругообороте коммуникации и восприятия, где письменная продуктивность выступает
под именем текста: в текстовой пермутации, предшествующей
продукту, они заполняют пустой промежуток. Однако, поскольку речь идет об экспликативном прочтении текстов, можно го-
ворить о правдоподобии у Русселя, который строит свои тексты
на основе риторической решетки, но о смысле у Лотреамона, который преобразует речь в текст вне риторики и «естественного
принципа».
Лабиринт правдоподобия Русселя
135
Тексты Русселя, полностью моделируемые в рамках и при по-
1
мощи раздвоения
, разворачиваются (как в письме, так и при про-
чтении) в двух аспектах: продуцирование текста и продукт —
текст. Бисемантизм, который в работе «О том, как я писал некоторые из своих книг» представляет собой место порождения
русселевского письма, конституирует его проект и практику
письма в целом. Руссель назвал две из своих книг Impressions
(«Впечатления»), и невозможно удержаться от прочтения в этом
означающем двойную игру означаемых; в словаре Литтре отмечается, что слово impression означает не только действие, но и его
2
эффект, то, что от него осталось
.
Раздваивая место своего письма на локусы письма и чтения
текста (деятельности и восприятия) и требуя такого же раздвоения в локусе чтения (который должен стать локусом чтения и
письма, восприятия и деятельности), Руссель приходит, с одной
стороны, к тому, чтобы мыслить свою книгу как активность,
связанную с нанесением впечатлений, меток, модификаций на
другую, отличную от них поверхность (поверхность языка); поверхность, которую они отрывают от идентичности самой себе,
от ее правдоподобия, добавляя ей гетерогенность, — письмо; с
другой стороны, из этого следует, что книга представляется как
результат, то, что осталось от этой деятельности, ее эффект, который может восстанавливаться и восстанавливается окружением: его книга «создает впечатление» в том смысле, что «побуждает оценивать, чувствовать, провоцировать» правдоподобие. При
таком способе действий, расщепляющем книгу на продуцирование и продукт, на действие и то, что от него остается, на письмо
и речь, и ткущего книжный объем в непрерывном сновании между двумя полотнищами, навсегда разделенными, Руссель имеет
возможность — насколько нам известно, уникальную в истории
литературы — шаг за шагом проследить развитие транслингвистической деятельности, продвижение слова к образу, возни-
1
Относительно прочтения Русселя, мы отсылаем к фундаментальному исследо-
ванию М. Фуко «Раймон Руссель» (Foucault M. Raymond Roussel. P.: Ed. Gallimard,
1963).
2
Impression — 1. Действие, посредством которого одна вещь, прилагаемая к
другой, оставляет на ней отпечаток. 2. То, что остается от действия, которое вещь
оказывает на тело; более или менее отчетливый эффект от воздействия внешних объектов на органы чувств.
Продуктивность, называемая текстом
136
кающему за пределами произведения, а также возникновение
и угасание, рождение и смерть дискурсного образа этого статичного эффекта правдоподобия. Правдоподобие берет на себя
бремя деятельности: риторика удваивает открытое продуцирование, и это удвоение представляется как закрытая дискурсная
структура. Динамичная текучесть «впечатления» как действия
может инкорпорироваться в высказывание, только позаимствовав у впечатления статичность и ригидность в виде остатка,
эффекта. Таким образом, продуцирование не прочитывается
публикой, впечатленной правдоподобием (эффектом). «Новые
африкан ские впечатления» были необходимы, чтобы заполнить
пропасть, которая разделяет действие («письмо») и отпечаток,
немедленно абсорбируемый (доводимый до правдоподобия)
языком. Но здесь снова — и в этом драма Русселя и тех, кто
«занимается литературой», даже если эта литература пытается
стать наукой — риторика «произведения» (закрытая структура)
придает правдоподобие процессу продуцирования. Продуцирование не только не прочитываемо, но и не выразимо в литературной риторике. Для того чтобы высветить сам процесс текстового
производства, необходим структурно незамкнутый дискурс, т. е.
дискурс, структуририрование которого позволяет раскрыть,
расследовать, скорректировать. Именно в дискурсе текста «Как
я писал…» научное «как» предполагает смерть «писателя», ко-
торого наше общество представляет себе и программирует в
каче стве персонажа, «впечатляющего» за счет продуцирования
правдоподобия. Написанный Русселем при жизни, но предназначенный для посмертной публикации текст «Как я писал…»
отвечает этому научному требованию так же, как и смерть «литератора», который (в «Африканских впечатлениях») ввел в повествование продуцирование текста, позволяя рассказывать и
читать о том, как он создается, в самом тексте. В отличие от Лотреамона, Руссель не смог объединить в одном письме два метода: «как» и «правдоподобие», науку и литературу. И на этот раз
в свете посмертно изданной книги совокупность текстов Русселя также представляется расщепленной, раздвоенной. Руссель
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
не занимается наукой как литературой (Лотреамон и Малларме
уже попытались сделать это), он представляет литературу как
науку. Но как раз эта амбивалентность и придает аналитичность
его книгам. Сцепленные друг с другом, читающиеся во взаимосоотнесении, и в обратном порядке, чтобы стать понятными,
эти книги реализовали то, что для Русселя так и осталось проектом: прочитывать последовательность текстов как целостность,
а каждую часть — через все вместе. Впрочем, этот проект в наиболее завершенном виде осуществлен в «Новых африканских
впечатлениях».
Итак, вначале «Как я писал…» предъявляет бисемантическую
запрограммированность лингвистической машины; затем «Новые африканские впечатления» раскрывают «трансцендентальное» означаемое силлогистической и закрытой структуры; вторая часть «Африканских впечатлений» предостерегает против
того, что мы назвали доведением до синтаксического правдоподобия; наконец, первая часть «Африканских впечатлений»
достигает уровня семантического правдоподобия, чтобы поколебать «есте ственный принцип» наших рассуждений. Однако, рассмотрев серию этих текстов в обратном направлении, мы их
прочитаем, следуя хронологическому порядку их появления, который Руссель сознательно и целенаправленно выбрал, чтобы
последовательно выявить наши предрассудки «потребителей
литературы» один за другим, от самых поверхностных до самых
глубинных. А также, может быть, чтобы заставить нас понять,
что прочитанное или написанное как правдоподобное по сути
всего лишь риторический уровень (коммуникативная поверхность) продуцирования смысла в речи.
Семантическое правдоподобие
Дело в том, что попугай быстро
Привыкает к цепи,
Которая…
Приковывает его к насесту и прикует намертво.
«Новые африканские впечатления»
137
В первой части «Африканских впечатлений» представлен
расположенный в африканских местах фантазматический универсум, где под властью царя Талу неподвижно разворачивается
оживленный спектакль машинерии, равнозначной с природой,
смерти, впечатляющей не менее (и даже более), чем жизнь. Люди,
скованные болезнью (Луиза Монталеско) или смертью (Иммануил Кант), функционируют благодаря машине (Луиза) или животному (сорока заставляет работать мозг Канта). Невероятная акробатика, волшебная стрельба; ребенок использует птицу, как
самолет; червь играет на ситаре; у Людовика учетверенный голос;
Легуальк извлекает музыку из собственной берцовой кости; к
слепой возвращается зрение; ткацкий станок ткет зори; страдающий амнезией вновь обретает память… «Впечатления» наполнены фантастикой, но мы переживаем ее как нечто правдоподобное. Искусственное (отличное от естественного, от реальности)
имитирует реальность, удваивает ее (становится равным ей) и
превосходит ее (оставляет в нас след более сильный, чем реальность). В этом и заключается основной жест правдоподобия: со-
Продуктивность, называемая текстом
138
поставление противоположных семем достаточно, чтобы свести
(невозможное) к истинному (к естественному принципу). Нужно,
чтобы странное, всегда присутствующее в нашей виталистской и
активистской культуре, смерть, неприрода, неподвижность (Луиза, Легуальк или все эти скопления проводов, приводных ремней
и шлангов), соотносилось со своим иным — с жизнью, природой,
движением; таким образом, ему достаточно начать функционировать, развиваться, обрести цель, продуцировать результаты,
чтобы превратиться в нечто правдоподобное. Можно сказать, что
дизъюнкция двух противоположностей (того же и иного) невозможна при их сопоставлении в дискурсе, неправдоподобное не
успевает конституироваться в речи. Две противоположности (то
же и иное, природа и нарушение) синтезируются в одно и то же,
которое всегда есть правдоподобие. Неправдоподобному доступна лишь одна темпоральность, которую можно обозначить
–
¹ речи: здесь оно практически не существует. В тот момент,
как Т
когда смерть начинает вести себя как жизнь, она становится
жизнью; можно даже сказать, что смерть правдоподобна, если
она ведет себя как ее семическая противоположность — жизнь.
Заметим кстати, что текст Русселя, доводящий «неправдоподобное» до правдоподобия, рассказывает (вставляет в повествование) как, что подразумевает роль шарнира, обеспечивающего
правдоподобие. В то же время в качестве правдоподобного спектакля «Африканские впечатления» являются размышлением над
процедурой доведения до правдоподобия: театр и теория правдоподобия.
Семантическое правдоподобие. Семическая
комбинаторика
Итак, образ «сопоставления», «как», «идентификации» часто
появляется в этой империи Того же, каковой является текст Русселя (здесь мы имеем в виду продукт, а не продуцирование).
Сопоставление требует двойного действия изоляции и притяжения, иными словами, нередуцируемости и одновременно синтеза
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
противопложных семем. Превосходной иллюстрацией этому
служит сопряженное функционирование двух металлов у химика
Бекса — магнетина и герметика. «Магнетин на расстоянии испытывал воздействие определенного металла и конкретного драгоценного камня».
«Чтобы осуществлять практические действия с недавно изобретенным магнетином, нужно было найти соответствующий изолятор… Тонкая пластина герметика задерживала излучение, исходившее от магнетина, и полностью уничтожала силу притяжения, которую не удавалось уменьшить через посредство самых
плотных материалов» (АВ, 15)1. Речь агглюцинирует все, что нарушает ее структуру, ассимилирует любое отличие от норм естественного принципа: она функционирует наподобие крови Фогара, тех сказочных сгустков, порождаемых летаргическим сном
ребенка, которые прорывают его вены, чтобы привлечь внешние
объекты, пробудить их и превратить мертвых или минералы в живые организмы. Идентифицирующая проекция «того же» на
«иное» (функция доведения до правдоподобия par excellence)
составляет основу каждого действия «мыслящего тростника»:
таков «белый тростник» Фогара, «рецептивное» растение, «предназначенное для бесконечного воспроизведения изящных картин, которые составляли отныне часть самого растения» (АВ,
379). Человеческое Слово обретает в этом образе характерную
черту самовоспроизводства картин в пределах правдоподобия.
В речи становятся правдоподобными самые абсурдные семи-
ческие сочетания. Смешение двух дизъюнктивных рядов кажется
абсурдным лишь при временной и пространственной дистанции
по отношению к продуцируемому дискурсу: это место логической дифференциации, внеположное месту идентифицирующей
речи. Сходство двух семических единиц, которые логически исключают друг друга, поскольку удваиваются, разрушаются или
оказываются тавтологичными, однажды провозглашенное, более
не абсурдно, или, вернее, логический абсурд вырисовывается как
нечто необходимо предшествующее дискурсивному правдоподобию. Таким образом можно интерпретировать синтагму «дать
2
пальто зимующему в Ницце» (НАВ)
, которая, вероятно, резюми-
рует семантическую формулу преподнесения правдоподобия:
139
Это все равно, как: дать матросу-новичку рвотного корня во
время плавания,
В то время как шторм натягивает и рвет шкоты,
Докладчику начать с раздачи снотворного слушателям,
Пассажиру, высунувшемуся из окна мчащегося поезда,
Интересоваться веером…
(НАВ, 9)
У дискурса, доводящего до правдоподобия, имеется один
фундаментальный оператор: «как» — союз замещения, который
заставляет нас принимать несовместимые семы одну за другую:
Как если бы, выбрав еще одну возможность,
Колдовская сила склонила его
Принять: — устройство, изобретенное Франклином,
1
«Африканские впечатления»; далее сокращенно АВ и номер страницы.
2
«Новые африканские впечатления»; далее сокращенно НАВ и номер страницы.
Продуктивность, называемая текстом
140
Чтобы избежать опасности погибнуть в колодце от молнии,
За серую нитку, продетую в швейную иглу,
…
— Принять черную доску с разрезом посередине,
За нагрудник священнослужителя…
(НАВ, 65)
Сопоставление одного и другого и замещение одного другим
унифицируют дискурс. Мысль (Речь) нашего настоящего воцаряет спокойствие, внушающее доверие, поскольку приводит к самой себе (к правдоподобию): это внушающее доверие настоящее
Руссель называет «особенной» эпохой (НАВ, 43), и чтобы противопоставить его другому культурному тексту, он вызывает на
«поле битвы» Пирамиды, иную почву, состоящую из противостояний и различий («Египет, его солнце, его вечера, его небо склон»).
Эпоха, в которой «особенное» подразумевает дискурс, пронизывающий, начиняющий и охватывающий все, есть эпоха полисе-
мии. Это значит, что слово (знак) неустойчиво раздваивается:
означающее имеет, по меньшей мере, два означаемых, форма
отсылает, по меньшей мере, к двум содержаниям, содержание допускает, по меньшей мере, две интерпретации, и так до бесконечности, и все правдоподобно, поскольку сопоставлено под одним
и тем же означающим (или под одной и той же формой, под одним и тем же содержанием, и так до бесконечности). Они меняются местами, но не до головокружения: правдоподобная речь
(знак) в коненом счете тонет в туманности смысла
Таким образом, Руссель выявил еще один вариант семической
комбинаторики в отношении правдоподобия, а именно: единица
означивания раздваивается на индексы, из которых лишь один
является носителем смысла, тогда как сопоставление становится
возможным благодаря идентичности на уровне индекса, лишенного сигнификации. Эту процедуру можно проиллюстрировать
примерами организации нарративных синтагм. Так, в эпизоде о
виноградных косточках с репродукциями исторических картин
синтагмы «виноград» и «репродукция» сопоставлены на основе
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
их семических индексов «прозрачность» и «объем», которые в
данном контексте не имеют сигнификативной значимости; правдоподобным и доведенным до правдоподобия становится несопоставимость индексов — носителей смысла в данном контексте,
а именно «мизерность–величие», «растение–история», «природа–кинематограф» и т. д. … Но если упомянутый эпизод — это
лишь введение в повествование удвоения вместе с отождествлением на уровне, лишенном смысла в конкретном контексте (на
1
.
1
См. Барт Р. Указ. соч. С. 236 и след.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]