Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
дает к формированию теории значения. Мы говорим о семанализе, прежде всего, чтобы подчеркнуть его отличие от семиотики, а
также тот факт, что речь идет не о попытке блокировать изучение
различных видов означивающих практик через «знак», но о его
декомпозиции и выявлении внутри него новое «вне», новое пространство обратимых и комбинируемых топосов, пространство
1
означивания
.
Семанализ есть теория текстового означивания, где знак рас-
сматривается как спекулятивный элемент, обеспечивающий репрезентацию порождения — процесса прорастания, — который
является внутренним для него, охватывая его целиком, и который
берет на себя определение законов. Иными словами, принимая во
внимание, что текст представляет собой систему знаков, семанализ выявляет внутри этой системы другое место действия, которое скрывает экран структуры и которое представляет собой
означивание как операцию, по отношению к которой структура
есть всего лишь отсроченный результат. При отказе от иллюзий
утраченного могущества и возможности существования, которые
обеспечивала территория знака, семанализ избавляется от обязанности придерживаться только одной точки зрения — центральной, требующей описания структуры, — и открывает возможность комбинировать различные позиции, возвращая знаку
функцию, продуцирующую порождение. Опираясь на корпус
языка (в соссюровском смысле слова), семанализ отгораживается от тематики психологизма и эстетствующего идеализма, которые в настоящее время оспаривают монопольное право на то, что
можно назвать письмом (Деррида). Однако, будучи лингвистикой, семанализ не имеет ничего общего с дескриптивизмом как
описанием «корпуса» как носителя информационного содержания, обеспечивающего коммуникацию между отправителем и адресатом. Отметим, что лингвистика, основанная на таких теоретических принципах, — на тех, что в настоящее время подчиняют
себе процесс технократизации так называемых «гуманитарных
наук», — оказывается грубо субстанциалистской и вещной, или
лучше сказать, феноменологической. Она обращается к лингвистическому «корпусу», уподобляя его поверхности, структурированной дифференцированными единицами означающих, которые означивают определенный феномен: сообщение, придерживающееся некоторого кода. То, что мы называем семанализом, не
мыслим в этих терминах. «Тело находится там, где оно действует» (Лейбниц). Текст — это не языковой феномен, иными слова-
191
Порождение формулы
1
«Именно здесь, в этой сигнификации, где целое заявляет о себе и от себя от-
казывается, но намечает и находит письмо по своей мерке, сегодняшняя литература
пытается найти свое место» (Sailers Ph. Critique de la poésie // Sailers Ph. Logiques.
Coll. Tel Quel. P.: Ed. du Seuil, 1968).
192
ми, это не структурированная сигнификация, репрезентированная в лингвистическом корпусе, рассматриваемом как плоскостная структура. Это ее порождение: порождение, вписанное в тот
лингвистический «феномен», в тот фенотекст, который представляет собой зафиксированный текст, но прочесть его можно
лишь вертикально восходя через его генезис: 1) к его лингвистическим категориям; 2) к топологии акта означивания. Следовательно, означивание становится порождением, которое можно
уловить двояким образом: 1) как порождение языковой ткани;
2) как порождение того «я», которое занимает позицию, представляющую сигнификацию. На этой вертикали выявляется (лингвистическая) операция порождения фенотекста. Эту операцию
мы будем называть генотекстом, раздваивая таким образом понятие текста на фенотекст и генотекст (на поверхность и глубину, на означаемую структуру и продуцирование означивания).
В представленной таким образом генеративной зоне объект
исследования «нарушает принципы евклидовой локализации» и
не имеет «субстанциальной специфики»
представляет собой «динамизированный объект»; трактующий
его дискурс — семанализ — имеет целью выявление типов динамизированных объектов, представленных как означающие.
Если означивающая деятельность постоянно действует на линии превращения фенотекста в генотекст и наоборот, то специфика текста заключается в переводе генотекста в фенотекст, что
при чтении обнаруживается как выявление фенотекста за генотекстом. Иначе говоря — здесь мы рискнем дать предварительное
операциональное определение, которое в дальнейшем дополним
и уточним, — анализ означивающего продуцирования как текстового приведет к тому, чтобы показать, каким образом процесс
порождения знаковой системы манифестируется в фенотексте.
При рассмотрении в качестве текстовой любая практика означивания реализует на всех уровнях фенотекста (в его означающем и
означаемом) процесс порождения той знаковой системы, которую она утверждает. Короче говоря, становясь текстовой, практика следует фрейдистскому правилу: Wo es war, soil ich werden.
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
«Там, где было Оно, должно стать Я».
Такая формулировка требует некоторых уточнений.
А. Во-первых, следует провести радикальное различие между
разделением, сформулированным нами — генотекст /фенотекст — и тем, что представлено в генеративной грамматике Хомского, — глубинная и поверхностная структуры.
Генеративная грамматика в ее теоретических основаниях
(мы не рассматриваем здесь ее инструментальную полезность)
1
. Cоответственно текст
1
См.: Bachelard G. La philosophie du non. P.: P.U.F., 1940.
обладает преимуществом перед другими аналитическими подходами к языку, поскольку предполагает синтетическую позицию, представляющую речевой акт как процесс порождения.
Однако глубинная структура, установленная, чтобы принять на
себя репрезентацию порождения, есть всего лишь неграмматикализованное отражение отношений конкатенации, свойственных английской (индоевропейской) фразе. Иными словами, целью и ограничением глубинной структуры Хомского является
порождение фразы, которое она всего лишь репрезентирует в
виде линейной неграмматикализованной и нелексикализованной абстрактной структуры («basic subject-predicate form»)
1
без выделения различных возможных этапов структурирования, предшествующих линеарной фразеологической структуре
(субъект–предикат). Глубинные компоненты структурно те же,
что и поверхностные, и никаких трансформаций, никаких переходов от одного типа компонентов к другому, от одного типа
2
логики к другому в модели Хомского не наблюдается
. Таким
образом, порождающая грамматика, соб ственно говоря, ничего
не порождает: она всего лишь устанавливает принцип порождения, постулируя глубинную структуру, которая есть лишь архетипическое отражение «исполнения» (performance). Теоретическим следствием такой глубинной структуры является то, что
она может стать «научным» оправданием «ментального акта»
3
принимаемого в качестве непосредственной причины лингвистической активности, которая в свою очередь представляет собой лишь выражение идей, которые ей предсуществуют. Такая
концептуализация с необходимостью следует за рационалистической психологией XVII в., и Хомский цитирует Херберта Чербери (De Veritate, 1624), верившего в «прин ципы понятий, укорененные в разуме» и в «умственные истины» (Н. Хомский), которые «запечатлены в душе диктатом самой Природы». Мы тут
же приходим к принципу Декарта (и, надо думать, Хомского)
«общего согласия», основанного на «общих понятиях», разделяемых «нормальными людьми», из числа которых исключаются «тупицы, сумасшедшие, слабоумные и опрометчивые люди»
4
Так наука, которая на техническом уровне проявляет беспрецедентный динамизм, в теоретическом отношении свидетельствует о собственной отсталости, доходящей до постулирования
193
;
,
Порождение формулы
.
1
Chomsky N. Cartesian Linguistics. N.Y.; London: Harper & Row, 1966. P. 42.
2
«Однако нет сомнения, что ТГ в том виде, в котором она теперь сформулирована, неправильна… При этом небезынтересно заметить, что один из известных
недостатков ТГ находится внутри НС компонента, а не внутри трансформационного
комплекса грамматики» (Лиз Р.Б. О переформулировании трансформационных грамматик // Вопросы языкознания. 1961. № 6. С. 50).
3
N. Chomsky, op. cit. Р. 42.
4
Ibid. P. 60–62.
194
тео логических прин ципов, опирающихся в конечном счете на
картезианского субъекта.
То, что мы называем генотекстом, есть абстрактный уровень
лингвистического функционирования, которое, не отражая
структур фразы, предшествуя им и превосходя их, определяет их
анамнез. Следовательно, речь идет о функционировании означивания, которое, совершаясь в языке, не редуцируцируемо к речи,
манифестируемой в процессе коммуникации и называемой нормальной (к ее универсалиям и законам их комбинирования).
Генотекст оперирует аналитико-лингвистическими категориями
(для которых в каждом случае мы должны в теоретическом дискурсе находить аналитико-лингвистические концепты), чьи ограничения связаны с порождением для фенотекста не фразы (субъект–предикат), а означающего, рассматриваемого на различных
стадиях функционирования означивания. Таким эпизодом в фенотексте может быть слово, сочетание слов, именное предложение, абзац, «бессмыслица» и т. д.
Генотекст — это не структура, но и не структурообразующий
фактор, поскольку он не то, что формирует структуру и не то,
что позволяет ей быть
текст представляет собой бесконечное означающее; оно не может «быть» «этим», поскольку не является единичным; точнее,
это «означающие», бесконечно плюральные и дифференцированные в бесконечности; по отношению к ним здесь присутствующее означающее, означающее наличной-формулы-говорящегосубъекта, является всего лишь границей, локусом говорения, ак-
циденцией (ac-cidence, т. е. подступом, приближением, которые,
покидая свою позицию, добавляются к означающим). Плюральность означающих, внутри которой — а не вне нее — формулируется означающее (фенотекст) может быть размещено и в этом
смысле сверх-детерминировано. Таким образом, генотекст — это
не просто иная сцена по отношению к зафиксированному и осевому настоящему, но совокупность иных сцен, во множестве которых не хватает внеположенного — обобщающего — индекса,
сверхдетерминация которого изнутри придает определенность
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
бесконечности.
Это бесконечная плюральность, самодовлеющая, выходящая
за пределы дихотомии «наличное–иное», сквозь которую просвечивает трансцендентное, будь то отдельный объект, подтверждающий уникальность единичного означающего, или исчезновение смысла, которое отнимает всякую текстовую специфику и полностью отсылает ее в область вне-смысла с ее
непреодолимой закрытостью. Эти условные отдельный объект и
1
О проблеме структурирования см.: Miller J.A. Action de la structure // Cahiers
pour l’analyse. 1968. № 9.
1
, хотя бы в ограниченных пределах. Гено-
вычеркнутый смысл мешают «я» уловить продуцирование, которое они не позволяют прочитать в этом их плюрализме, продуцирование, которое не просто подразумевает структуру, но порождает ее трансляцию и трансформацию, поскольку оно есть нечто
большее, чем структура и структурирование; продуцирование,
которое не только подразумевает закрытость, но и пред-видит ее,
т. к. оно представляет собой то бесконечное определенное пространство, где при закрытости нечего видеть.
Оставаясь в позиции структуры, генотекст ее пересекает,
транслирует и помещает в означивающую плюральность, которой присутствие структуры позволяет выполнять функцию забывания. Утвердить генотекст — это значит иметь в виду переход
через структурную позицию, транспозицию. «Эту направленность я называю Транспозицией — Структурой, другим», — пи-
1
сал Малларме в «Кризисе стиха»
.
Не структурированному и не структурирующему генотексту
неизвестен субъект. Внешний по отношению к субъекту, он также
не является его нигилистическим негативом, поскольку он есть
его «иное», действующее по ту и другую сторону от него. Внесубъектное и внетемпоральное место генотекста (субъект и время представляются всего как акциденции этого широкоохватного
пересекающего их функционирования) позволяет представить
его как диспозитив истории языка и означивающих практик, которые он в состоянии воспринять: здесь «заданы» возможности
всех конкретных существующих и будущих языков, до того как,
замаскированные или ограниченные, они попадут в фенотекст.
Эти попытки приблизиться к различиям между генотекстом и
фенотекстом близки к лингвистическим генеративистским теори-
2
ям Шаумяна и Соболевой, откуда заимствована терминология
.
В. Различение генотекст /фенотекст обязывает дискурс, приступающий к сигнификационному функционированию, постоянно раздваивается, что определяет в каждом лингвистическом высказывании два плана: один относится к лингвистическому феномену (структуре), релевантен знаку и поддается описанию с
помощью аппарата структурной семантики, подразумеваемой
при рассмотрении знака; другой — к порождению (генерированию) означающего; он более не подчиняется знаку, но организуется отображением различий числового характера (вернемся к
этому позже).
195
Порождение формулы
1
Малларме С. Сочинения в стихах и прозе. М.: Радуга, 1995. С. 337.
2
См.: Шаумян С.К., Соболева П.А. Аппликативная порождающая модель и исчисление трансформаций в русском языке. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1963;
Шаумян С.К., Соболева П.А. Основания порождающей грамматики русского языка.
М.: Наука, 1968, а также Saumjan S.К. Outline of the applicational generative model for
description of language // Foundations of Language. 1965. № 1.
196
К поверхности фенотекста генотекст добавляет объем. Ком-
муникативной функции фенотекста генотекст противопоставля-
ет продуцирование сигнификации. Таким образом, в каждом продукте означивания появляется двойной фон: в (коммуникативном) языке возникает иной «язык» (продуцирование значения), а
текст — в соединении обоих. Этот порождающий и разрушающий
«язык», который продуцирует и устраняет любое высказывание,
нужен для того, чтобы открыть за поверхностью коммуникации
работу означивания, которую она скрывает.
Установление этого двойного фона не означает, что идеальная, неязыковая или «ментальная» глубинность предсуществует
как причина коммуникативной речи и поддается архифилософской трансцендентализации. Поскольку этот двойной фон далек
от того, чтобы быть лингвистическим феноменом, он не предшествует ему и не вызывает его. Он представляет собой свое собственное порождение, иными словами, процесс зарождения
феномена включен в сам этот феномен, и самим фактом такой
включенности он разлагает феномен, стратифицирует его, придает ему пространственность, динамичность, раскрывает его неовеществимый потенциал означивания. В этом случае текст представляется как тело, резонирующее во множестве регистров, и
каждый из его элементов приобретает многомерность, которая
наделяет их значимостью иероглифов, поскольку отсылает к
присутствующим и отсутствующим языкам и дискурсам. Порождение феноменально так же, как феномен порождаем. Очевидно,
что различение между терминами генотекст /фенотекст, если и
чисто дидактично, то не отступает от материалистического подхода, который помещает принцип структурирования в материю
того, что структурируется, подхода, принятого дискурсом, который считается теоретическим и который пытается осмыслить
продуцирование текста, заключающееся в постоянном обращении процесса генерирования в формулу, порождения в семя, и в
их взаимном преломлении образуется ткань текста.
Подчеркнем, что такое порождение не порождает никакого
внешнего по отношению к нему «факта». Это процесс порожде-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
ния, аккумуляции и роста «гермов», герминации, он не имеет ничего общего с созданием потомства, продукта, внешнего по отношению к нему и в котором порождающий мог бы наблюдать
свое неудачное начинание.
Формула, добавляемая к зарождению, представляет собой
связанное с текстом комплексное число, которое в силу указания
на частоту зарождений, т. е. указания на бесконечную множественность, ни о чем не говорит. Следовательно, формула — это не
выражение формулируемого смысла, достигшего конечной формулировки, но остаток, коррелирующий с зарождением, по от-
ношению к которому он не является ни следствием, ни причиной;
она есть отпечаток, подлежащий прочитыванию как нечто нечитабельное, необходимая концовка, с помощью которой зарождение защищается от того, чтобы стать порождением, т. е. «иметь
дитя», обзавестись потомством — Смыслом.
Таким образом, формула — это не предмет, а если она и выдает
себя за него («Числа» Ф. Соллерса называются романом и в качестве такового продаются), то потому, что становится препятствием, которое может сломить объект, препятствовать его выстраиванию, сместить его с оси в область труда без стоимости, т. е. без
опредмечивания, без обмена, без продажи; «труд есть внутренняя
мера цен, но сам он не имеет никакой цены». Будучи местом, губительным для стоимости, продукта, обмена, формула демистифицирует ценность объекта, демонстрируя то, что каждый объект,
наделенный коммуникативным Смыслом, вычеркивает: бесконечный процесс деятельности, который зарождается в нем. Или же,
если зарождение завершается в какой-то точке, в формуле, то
лишь для того, чтобы снова испытать головокружение от переполненной, плюральной, безграничной бесконечности, которой надо
позволить излиться на бумагу вместе с чернилами. Ибо формула,
будучи препятствием, конституируется как тело, которое может
встать перед зеркалом и увидеть там себя. Тогда увиденное неизбежным рикошетом заново начинает зарождение, прерывает его,
чтобы трансформировать, т. е. приостанавливает его, подготавливая к новой, другой формуле: «(1.81) Объединенные в группы и
рассеянные гермы, формулы все более высокой степени производности, и везде в произведении вместе с жестом, поддерживающим,
возвращающим, отсекающим и трансформирующим».
Таким образом, формула внутренне присуща зарождению,
она — его проекция и движущая сила, его прерванность и устремленность: его глаза, которые смотрят, не видя себя и не видя зарождения, которое их включает в себя. Как хранилище и побуждение формула осуществляет двойную деятельнось — принадлежа
своему бесконечному пространству и апеллируя к другому, столь
же бесконечному, она фактически, существует между ними как
место выхода зарождения за допустимый предел: это избыток, который прерывает и требует его, покидает и сохраняет место нового зарождения впредь до нового выхода за допустимый предел.
Мы используем термин «формула» не только чтобы обозначить аспект, в каком представлен текст, но также, чтобы установить связь между процессом означивания, как он действует в тексте, и операцией логико-математического формулирования, которая в первую очередь маркирует эпохи символизации, т. е.
«монументальную историю». Таким образом, на тексты следует
смотреть как на формулы сигнификации в естественном языке,
197
Порождение формулы
198
как на последовательные переработку и преобразование языковой ткани. Эти формулы займут такое же, если не более важное,
место при конституировании и трансформации монументальной
истории, как и открытия в математической логике. Нам предстоит огромный труд: выявить, каким образом тексты на протяжении веков становились агентами трансформации систем мышления и вносили в идеологию все те преобразования означающего,
которые могли произвести только они с помощью логико-математических операций.
Фактически вплоть до идеологического разрыва конца XIX в.
эти операции построения формул в ткани языка блокировались,
хотя и не встречали полного противодействия со стороны идеологии литературы как внешней репрезентации, риторики, предлагавшей лишь формулы, приведенные в курсе элементарной геометрии. Очевидно, что сегодня на всех фронтах символического
продуцирования происходит ускорение, и текстовое письмо шаг
за шагом вводит то, что в истории символического последовательно практиковалось на протяжении веков. Операции, при помощи которых строили формулы Малларме, Лотреамон, Арто,
произвели в языке революцию, подобную той, что совершилась в
результате внедрения новых типов нотации — мнимых, иррациональных и т. п. чисел — в сфере символического. Эти инновации,
связанные с формулами в текстовых операциях, следует выявить,
чтобы конституировать семанализ, открытый для материалистической теории означивания.
Формула нужна также для того, чтобы связать текст с теми
великими священными кодами, которыми человечество руководствуется на протяжении веков и которые в виде формул-зако-
нов диктуют идеологии то, что означающее совершает, не говоря
об этом.
Представление о фенотексте как о формуле требует выявления в нем раздвоенного коридора реминисценций, одновременно
ведущего к символическому /математическому процессу, к которому приходит текстуальное означивание, практикуя его в языке,
а также к идеологическому /мифическому корпусу, пронизываю-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
щему собой каждый блок монументальной истории.
Символическое
ГЕНОТЕКСТ
ФЕНОТЕКСТ формула
Математическое
Категории языка
Идеологическое
Мифы
С. Какую позицию в теоретическом дискурсе после структуры
может занять означивающая деятельность, не присвоенная субъектом и включенная в лингвистическую историчность? Очевидно,
что именно субъект теоретического дискурса пробивается сквозь
феноменологическую поверхность высказывания (фенотекста),
являющегося его собственной поверхностью описания, чтобы обнаружить не процесс высказывания (который представляет собой
всего лишь отсроченное высказывание и поэтому столь же феноменологичен, что и фенотекст), но процесс означивания, поддерживающий сам описательный дискурс. Иными словами, субъект
теоретического дискурса, который может не осознавать себя в
феноменологическом описании, продолжает не осознавать себя
(признание этого свойственно субъекту науки; ср. работы Миллера), реконституируя себя в дискурсе, не подчиняющемся объектному описанию: это дискурс, утверждающий генотекст. Раздвоение текста на генотекст и фенотекст по существу есть раздвоение
теоретического дискурса. Если в семиотике, говоря о фенотексте,
забывают о его субъекте, чтобы извлечь (λεγειν) истину означающего, то семанализ при восстановлении генотекста присваивает
эту первичную речь и ее забытого субъекта, следовательно, присваивает свой собственный дискурс, присваивает самого себя,
чтобы вновь забыть о своем субъекте. Но, проделав такой путь,
этот субъект уже не идентичен тому, кто на уровне фенотекста
принимал истину. На этом втором этапе появляется нечто новое: в
точке своего вытеснения субъект притворяется, что подтверждает свою истинность, утверждая то, что ее искажает, — ее зарождение. Как вытеснение второй степени, этот дискурс на бесконечном двойном фоне, всегда ускользающем, задвигаемом, ведет к
гипостазированию подвижного, неуловимого субъекта. В акте
ауто-овладения, который представляет собой разрушение структуры означаемых, и благодаря открытости к порождению означающих, путем перехода от вытеснения субъекта к замене этим вытеснением Закона = Желания, научный дискурс переходит в дис-
1
курс теоретический: к психозу примешивается перверсия
.
Далее мы попытаемся защитить такой тип дискурса, который,
несомненно, стал полностью возможным и даже полностью предсказуемым, благодаря тексту, к которому мы приступаем: «Числа» Филиппа Соллерса. Поскольку это текст, специфика которого требует, чтобы применяя в своих формулах законы порождения, остатком которого эти формулы являются, он представлял
в своем повествовании, т. е. на уровне того, что рассказывается,
теоретические, эпистемологические и политические принципы,
1
«Вся проблема перверсии сводится к тому, чтобы понять, как ребенок в своем
отношении к матери — отношении, определяемом с точки зрения анализа не витальной зависимостью ребенка от матери, а его зависимостью от любви, т. е. желанием ее
желания — идентифицирует себя с воображаемым объектом ее желания в той мере, в
какой сама мать символизирует его в фаллосе» (Лакан Ж. Ниспровержение субъекта
и диалектика желания в бессознательном у Фрейда // Лакан Ж. Инстанция буквы в
бессознательном или судьба разума после Фрейда. М.: Логос, 1997. С. 107–108).
199
Порождение формулы
200
на основе которых то, что написано, может быть сказано. Именно этот уровень текста подтверждает обеспеченность — проверку — дискурса: именно сюда, в это необходимое зеркало повествования, репрезентирующее своей вогнутой поверхностью то,
что выстраивается, вводится теория в тщетной попытке расплавить его. Такая попытка возможна лишь при допущении, — которое мы принимаем — что «со времени перелома, точно выделенного в истории, стало невозможным считать письмо объектом,
который изучался бы иначе, чем через само письмо (его осущест-
1
вление при определенных условиях)»
.
Завершая таким образом наш очерк, мы в то же время прида-
ем ему роль медиции между тем, что получается на выходе репрезентации (текст), и тем, что остается невыраженным (что текст
должен репрезентировать обществу). Эта медиация побуждает,
начиная с невысказанной мечты, приступить к ее обсуждению, а
затем к реализации. Она репрезентативна и обусловлена самими
законами текста, который, как мы покажем позже, отнюдь не выходя за пределы репрезентации, содержит ее в себе и предусматривает ее вне себя, чтобы таким образом сделать оттиск контр-
следа того, посредством которого маркируется означивающая
бесконечность и который тем самым препятствует своему рассеянию в трансцендентности.
Числовая функция означающего: исчисляющее.
Означивающий дифференциал
Атомы, наделенные всевозможными способностями,
посредством разделения и соединения преобразуются в
тень, тепло, темноту и речь. Конечные атомы — параману — речи, когда проявляется их собственная сила, приводятся в движение артикуляционным усилием и сгущаются
подобно тучам. Фонемы наделяются смыслом лишь для
того, чтобы изложить предмет грамматики. Но в изолированном виде глагольные и прочие корни лишены какого бы
то ни было смысла с точки зрения обыденного употреб-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
1
Sollers Ph. Programme // Sollers Ph. Logiques. Coll. Tel Quel. P.: Ed. du Seuil, 1968.
ления…
Число — это множественность, измеряемая единицей.
Аристотель. Метафизика, I, 1057а
Для меня бесконечные величины не суть целые, а бесконечно малые не суть величины. Моя Метафизика не допускает их в свои владения. Я смотрю на бесконечно малые
количества как на полезные Фикции.
Бхартрихари, V век н. э.
Лейбниц
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]