Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семиотика исследования по семанализу
.pdf
мерным коррелятом наличной формулы, которая мыслится как
«другое» — как прорастание — формулы, в которой она отсутствует, бесконечность становится изломанной, существующей
лишь в силу закрытости, т. е. представляя себя как свою противоположность, включенную в нее. В свете проблематики нетрансцендентального «я» можно сказать, что «я» отказывается от эротики в отношения «Самого» («он»), но находит свою противоположность («она»), чтобы достичь множественности «мы» в
бесконечном порождении, которое нет необходимости зачеркивать, искуплять, вытеснять, поскольку оно ни во что не выливается — ни в какой результат, продукт, плод, кроме «фенотекста»,
формулы, «вы», заключенного в скобки.
Следовательно, единственный способ активизировать бесконечность — это маркировать ее закрытость. Именно таким образом бесконечность вписывается в цифру-двойник формулы порождения, и имя «Бога» — «Его» — становится при такой нотации структурно невозможным. Исчисляющая бесконечность,
означивающий дифференциал становится, таким образом, par
excellence местом а-теологии, благодаря которому текст перекликается с научной функцией. Интегрируя пространство, где
Бог появлялся, чтобы предотвратить утрату множественности
означивания, скажем, пространство, которое трансформирует
утрату в Бога, кастрацию — в трансцендентность, — означивающий дифференциал сводит бесконечность к чуждой ей метке,
вписывает ее в это «иное», по отношению к которому ее можно
помыслить, и таким образом конституирует ее как интеграцию и
кастрации, и трансцендентности.
Однако текст не ограничивается заключением бесконечности
в квадрат: четырехкомпонентная матрица присоединяется к самой себе.
Тексте проиводит асимметричное оборачивание 1, 2, 3 в 4,
вневременности — в «здесь», генотекста — в фенотекст.
271
Порождение формулы
(4)
2 2
1 3 1 3 1 3
2
(4) (4)
Этот граф, напоминающий греческий орнамент и обрамление
многих фресок, обозначает радикальный разрыв между двумя
пространствами, ставшими теперь видимыми и несовместимыми,
иначе чем в двойной цифре текста, приводящей бесконечность генотекста в точку феноменальной репрезентации.
272
Однако сценические пространства налагаются друг на друга:
пустая точка настоящего есть также «эмердженция и последовательная артикуляция», которую можно видеть в качестве таковой только на двойном фоне исчисляющего генотекста «мощных
констелляций».
Бесконечность раскрывается по направлению к точке, и наоборот:
II IV
I III
В этой асимметричной топологии двух вставленных одна в
другую сценических площадок одна есть другая, где «есть» указывает не на идентичность, но на трансляцию:
«(4.52) Кишение толпы и ничто, ничто, которое, впрочем, есть
нечто и то же самое, что ничто…»
Таким образом, в квадрате сосуществуют противоположные
элементы, совместность которых допустима при условии, что
можно абстрагироваться от темпоральности и сочетать позиции
из разных по времени эпизодов. В квадрате допустимо противоречие элементов, и именно таким образом он включает в себя
«другую сцену» фрейдовского бессознательного, где отрицание
не существует. Квадрат — это также закрытая фигура бесконечности, которая без начала продуцируется, то уменьшаясь, то увеличиваясь, и которая предполагает реитерацию, т. е. продуцирование без телеологии, эволюцию без внешней цели, зарождение в
укрощаемой стабильности.
Известны рассуждения Лейбница, искавшего выбор фигуры
для модели мира между тремя гипотезами: треугольник («тогда
бы было начало…»), гипербола («тогда бы не было никакого на-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
чала, и моменты, или состояния, мира вырастали бы в совершенном виде извечно») и квадрат («гипотеза о равном совершенстве,
по-видимому, есть гипотеза о прямоугольнике»). «Пока я не
вижу, каким способом можно наглядно доказать то, что следует
выбрать путем чистого размышления»
Именно фрейдовская теория означивания, вытесненного со
сцены разума, предлагает ключ к такому доказательству. И в све-
1
.
1
Lettre a Bourget, 5 août 1725.
те этого становится понятным знаменитый и банальный квадрат
Лейбница, объединяющий комбинаторику и теорию игр:
273
Рост
Существование начала
Отсутствие начала
Стабильность
Квадраты в «Числах» радикально модифицируют квадрат
Лейбница, перенося его на двойной фон генотекста и с этой точки зрения открывая его к приостановленной репрезентации, и
существуя только в свете бесконечного зарождения означивания:
Двойственность
«она»
Единичность «я»
«мы». Без начала
и репрезентации
«вы». Репрезентация,
начало
В квадрате, представленном в «Числах», «я» двойственно не
потому, что перегруппирует две единицы в свою, но потому, что
одновременно принадлежит: генотексту, где в качестве сингулярной точки участвует посредством своих различных «мы» в
бесконечном процессе исчисления, не-закрытом, нерепрезентируемом, некоммуницируемом; и фенотексту, где в качестве
субъекта, подобного «вы», оно коммуницирует формулу, Закон.
Множась в двойном отношении, как точка различия и субъект
подобия, «я» может презентировать сценографию собственного мышления и тех, кто его окружает. Формулу Декарта можно
повернуть следующим образом: «Чем более «я»мыслит, тем более «я» становится дифференциалом».
Из так представленной топологии следует, что текст организуется наподобие пространства Лейбница: бесконечного и
состоящего из точек, ни одна из которых не является местом
(никакая комбинаторика точек не образует пространства: «точка есть нулевое место другого места»), но которые принадлежат
ситуациям, формулирующим условие любого символического
акта и определяющим его модальности. Не писал ли Малларме
нечто близкое к замечанию Лейбница: «Ничто не будет на месте, кроме места, за исключением, возможно, констелляции».
Порождение формулы
274
Множество точек, которое продуцирующее бесконечность
«я» может занимать в текстовой констелляции, — это как раз те
точки, где индивидуальная единица прекращает быть («там, где
прекращается тело») и где определяется тип символизма, чтобы
тут же модифицироваться и исходить из другой точки. Перемещение и наслоение квадратов позволяет одновременно дистанци-
роваться как от теологической формулы: «Бесконечная сфера,
центр которой везде, а поверхность нигде», так и от ее инвер-
сии — результат «коперниковского» вторжения во фрейдовское
бессознательное: «Чья поверхность везде, а центр нигде». Для
квадрата (и куба) центр не присутствует и не отсутствует, никог-
да не имел и не будет иметь места.
Построить такой универсум бесконечной комбинаторики,
бесконечно делимый на комбинации, каждая из которых приближается к бесконечному «пределу», никогда не достигая его, —
вот цель, которую ставит текст, разыгрываясь на двойном фоне,
который не центрируется.
Однако, если это и комбинаторика, то текстовое пространство — это не «гармония», где можно установить множество бесконечно взаимозаменяемых и относительных систем, определяемых из точек их взаимного соотнесения. Оно отказывается от
такогогармонического порядка, который тут же приближается к
теологии, поскольку приписывает недостающий центр то монадическому божеству (Лейбниц), то субъекту — Человеку-Автору
и Владельцу сети (как в случае с проспективным пространством,
у которого в действительности нет привилегированной точки,
поскольку она переносится за пределы сцены в телесное, субъективное, но уже не точечное место субъекта — Геометра, который
творит, потому что репрезентирует себя). В тексте это телесное
место субъекта, место 4, репрезентирующееся в скобках, включается как точечное место внутрь квадрата, из которого невозможен ни субъективный, ни теологический исход. Божественная
и / или субъективная монада, которая остается ограниченной или
принимается в качестве внешней, радикально внеположной причины, в тексте — при материалистическом пересмотре лейбни-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
цевской проблематики — фиксируется как точечное место, впервые ставшее мыслимым, исходя из функции, которую Фрейд поместил вне другой сцены бесконечного порождения. Своеобразие
текста — и его важность для анализа нашей культуры — заключается в том, что он организуется как единый континент, способный объединить в раздробленном пространстве бесконечную
комбинаторику и внеположный корпус: такая комбинаторика,
которой корпус нужен только как точка (и как заключенный в
скобки), корпус, которому комбинаторика необходима, чтобы
обеспечить ей репрезентацию. Текстовая бесконечность, невоз-
можная без репрезентирующего ее места, использует это место
(«вы»), чтобы составить анамнез, т. е. показать ему его биологический, логический, метафизический, политический генезис, который представляется как реминисценция.
«Мы обладаем бесконечным количеством знаний, о которых
мы не всегда догадываемся… Дело памяти хранить их, а дело вос-
1
поминания — представлять нам их»
. В том смысле, что бесконечное зарождение есть всегда нечто большее, а формула — феномен — нечто меньшее, чем то, где можно было бы искать наибольшего возвращения. Фрейд подчеркивает различие между этими
двумя сценами, которые он называет «явным содержанием» и
«латентной мыслью», настаивая на том, как «важно принимать
во внимание изобразительность» и осуждая тех, кто проявляет
интерес к латентной мысли, но опускает ее превращение в фор-
2
мулу, формулирование
.
Будучи пространством, дробящимся от бесконечности до
точки, от порождения до формулы, местом существования дифференциала, текстовое пространство таково, что его не может
занять никакой рационализм. Оно есть то, что научный дискурс
может себе представить, может репрезентировать, тогда как
текст осуществляет его анамнез. Не замечаемое научным дискурсом, озабоченным репрезентацией, умело ограниченное, отстраненное или сведенное к простой структуре — чем вовсе не является — это место, которое наша культура отвела сегодня для самоосмысления, трудно, если не невозможно принять. Но именно в
качестве такового оно представляет собой один из наиболее заметных признаков радикальной трансформации, которую переживает эта культура. Действительно, текст показывает, «(4.76)
как сейчас необходима революция, оперирующая уже не субстанциями и единицами, а целыми континентами и текстами…»
На этом открытом им континенте новой реальности он с необходимостью обращается к современным революционным практикам:
«(2.86.) В истории новое и справедливое часто не признается
большинством в момент своего появления и может получить развитие лишь в борьбе» / «коммунистическая революция представляет собой наиболее радикальный разрыв с традиционной системой собственности; ничего удивительного поэтому, если в ходе
своего развития она самым решительным образом порывает с
традиционными представлениями» …Это чтобы снова повторять
без конца… Это чтобы непрерывно стимулировать движение органов, лиц, рук… Это чтобы перегруппировывать, перепечаты-
1
Leibniz Phil. V, 73. О теории Лейбница см. Serres M. Op. cit.
2
Freud S. La science des rêves. P. 431. (Рус. пер.: Фрейд З. Толкование сновидений.
М.: К-во «Современныя проблемы», 1913.)
275
Порождение формулы
276
вать, снова заставлять читать и слушать, перевооружать всеми
средствами, в каждой определенной и отдельной ситуации, в
каждом интервале, на каждой сцене независимо от ее размеров,
оформления… Говорить вновь и вновь, каждый раз настойчиво
напоминая об идущей войне, о конкретных требованиях анонимных низов, обкрадываемых постоянно, изо дня в день…» «Произведения литературы и искусства прошлого представляют собой
не источники, но потоки воды» / «общая черта литературы и искусства всех эксплуататорских классов, клонящихся к упадку,
заключается в противоречии между реакционным политическим
содержанием и художественной формой произведений. Мы же
требуем единства политики и искусства, единства содержания и
формы, единства революционного содержания и как можно более совершенной формы» / «И ради этого, здесь, из временного
затишья, поддерживающего нашу неторопливую работу, из этого
заповедника, образованного языком, далекого от пожара и перемен…»
И прямо: от работы в означивании к работе в монументальной
истории:
«(1.93) …Теперь я мог оторваться от твердой, обжигающей
поверхности, которая управляла моими ночами, позволить теперь колесу вращаться, распределяя места, слова, средства; теперь я мог успешнее участвовать в войне, разворачивающейся в
каждой стране под маской арестов и цен… Призывая к прямому,
косвенному действию и повторяя лишь одно и то же предупреждение: уметь вновь и вновь восставать, никогда не отрекаться, никогда не идти на жесты унижения и подавления, учиться контратакам, переменам и участию —
».
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
налитический указатель
А
Этот аналитический указатель фундаментальных концептов — или, точнее, наиболее существенных теоретических по средников — предназначается для того, чтобы наметить путь, который
выявляется после прочтения всего вместе, позволяя после довательно проследить уровни подходов, рассеянных в плюральности исследований в ходе конституирования новой проб ле матики.
Без претензии на унификацию того, что дифференцировано
во время разработки, равно как и в соответствии со степенью научной и теоретической аппроксимации, указатель представляет
основные направления общего проекта, перспектива которого
определилась на последней стадии работы.
Некоторые из этих концептов-посредников, ранее сформулированных различными авторами, получают в наших исследованиях дальнейшее развитие: мы их обновили.
Можно заметить, что четыре раздела этого указателя пересекаются, и их трудно изолировать друг от друга. Однако если каждый и образует систему, то это не прерывает хода исследования,
а представляет объект анализа как открытый.
А. Место семиотики
I. Семиотика как наука и теория
1. Возникновение семиотики: восходя к стоикам, она близка к
аксиоматическому подходу (с. 19, 120–127); соссюровский термин «семиология» (с. 20–21); семиотика и совокупность других
наук (с. 20–24); междисциплинарная наука (с. 25);
— семиотика как теория (с. 21–24); как метатеория (с. 23–24,
111–112); как обращение к дискурсам, включая свой собственный
(с. 22–23, 24–26, 202–203);
— семиотика как «диалектическая логика» (с. 22).
2. Семиотика и смежные науки: семиотика и лингвистика
(с. 20, 76–77, 129–130); семиотика и математика, логика, психоанализ (с. 22, 24–25, 122–125); математический знак без внеположности и изоморфизм семиотики и продуктивности (с. 98, 113,
278
120–122); семиотика смещает литературную эстетику, риторику и
их разновидности (с. 10–19, 109–110, 128–130).
3. Семанализ: открывает внутри знака как системы вторую
сцену означивания, чья структура есть не что иное, как смещенное снижение (с. 12, 15, 25–26, 185–192, 193–199); субъект между
разрушенной структурой и означающим порождением (с. 202–
203); семаналитический дискурс и письменный текст (с. 17–18,
196).
II. Матрица знака и выход за ее пределы
1. Знак, смысл, обмен
— топология знака: история диады означающее /означаемое
(с. 62); знак и метафизика; знак ассоциативен и субститутивен,
уста навливает отношение подобия (с. 137–139); подобие оказывается коренной чертой семантического правдоподобия (с. 131–132,
137–144); знак как репрезентамен требует наличия коммуникативной цепи (с. 136–145); денотация, коннотация (с. 24, 174–185); удвоение знака в риторическом дискурсе — полисемия и стирание
смысла при плюрализации (с. 139–141); базовый знак общества обмена, зона субъекта (с. 186–187, 188–189); спекулятивный элемент,
вуалирующий порождения означивания (с. 193–194, 197–198);
— матрица означивания претерпевает историческое измене-
ние: различия между символом и знаком (с. 49–52, 161);
— субъект, коммуникация: децентрация субъекта в пара-
грамматическом пространстве, «зерологический» субъект (с. 116–
119, 188–191); текст как умерщвление субъекта (с. 264–274, 277–
281); субъект растворяется в тексте, проходя через преграду Одного, Внешнего и Другого (с. 15–17); коммуникация, создающая
правдоподобие (с. 143–145); правдоподобие конституирует друго-
го как самого (с. 143–144); различение практика–продуктивность /
коммуникация–означивание (с. 26–30); романный дискурс в цепи
субъект–адресат (с. 81–85);
— темпоральность: семиотика должна строиться как хроно-
теория (с. 22); риторическое время вводится с помощью последовательностей, имитирующих структуру предложения субъект–
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
предикат (с. 149); субъект дискурса может приостановить принцип дискурсной «истины» лишь в темпоральности Т
романная темпоральность: теологическая, линейная, регулируемая не-дизъюнкцией (с. 58–59); скриптуральная темпоральность — массированное настоящее время инференциального высказывания (с. 67); текстовая вневременность, ее отношения с
презенсом, имперфектом и номинализацией (с. 247–253).
2. Предсмысловая продуктивность
— деятельность внутри языка: идеология означивания огра-
ничивает проблематику деятельности (с. 10–12); остранение по
–1
(с. 143–144);
отношению к смыслу и коммуникации (с. 10); транслингвистика
(с. 74);
— означивающая пратика: как вторичная моделирующая система (с. 15);
— продуцирование: рассматривать семиотическую систему с
точки зрения ее продуцирования (с. 12–15); продуцирование как
издержки, другая сцена, не репрезентируемо и не измеряемо
(с. 204); объект постфрейдистской семиотики (с. 25–26); вклад
Маркса, Darstellung и продуктивность, предшествующая обмену
(с. 26–31); жест как производство: несводимость к устному языку, издержки, предшествующие феномену означивания (с. 31–34);
текст как продуктивность (с. 157–160); текст как способность-писать (с. 129–130); продуцирование невыразимо средствами литературной риторики (с. 134); мера, имманентная тексту, но несводимая к словесному (произведенному) тексту (с. 155–157);
требует сети полиморфных логических аксиом (с. 158–159); неразрешимая продуктивность (с. 159–160);
— означивание: избыток деятельности, превышающий цепь
означивания (с. 12); два аспекта порождения: 1) порождение языковой ткани, 2) порождение субъекта, который принимает позицию презентации означивания (с. 192–195, 197–198, 202–203, 264–
273); отношение между означиванием и структурой (с. 196–203);
порождение и произведенный смысл (с. 200–201).
3. Значение как продуктивность не имеет минимальной объ-
ектной единицы: см. «Порождение формулы»
— диалогическое слово: означивание смещает матрицу знака
(с. 12); диалогическое слово как пересечение текстовых поверхностей (с. 73–74); специализация слова, помещенного между
субъектом, адресатом и переписанными текстами (с. 74–78);
— дубль, множество взятые как рассекающие знак (с. 77–78,
104–106, 109–112,113–115);
— анафора: десигнация, «предшествующая» сигнификации
(с. 29–30, 32, 33–35); трансструктурная текстовая продуктивность
организуется анафорически (с. 208–209);
— интервал: неинтерпретируемая артикуляция (с. 33–35);
смысл /корпус (с. 16, 258–262, 264–265); разрыв-отсылка (с. 246–
247); скачок — это печать: соотношение генотекста и фенотекста
(с. 254–261);
— число, нумерическая функция означающего: гиперсемиотические системы Востока, основанные на нумерологических отношениях (с. 119–120, 207–208, 207–209, 214–215, 229–232, 273–279);
число по отношению к знаку (с. 207–211, 230–231); без вне и внутри, означающее и означаемое, текстовое «исчисляющее» представляет собой плюральность различий (с. 213–214); текст распределяет бесконечность означивания (с. 210–213, 216–219); гра-
279
Аналитический указатель
280
фическая /звуковая единица, в которой повторяется беско нечность означивания, представляет собой означивающий диф-
ференциал (с. 211–212); местопребывания означивания (с. 193–194,
211–212, 279–280); означивающий дифференциал как преобразование означающего и означаемого в точку-бесконечность (с. 104–
106, 210–214, 214–215).
В. Семиотические практики
1. Типология означивающих практик: замена традиционной
риторики (с. 47, 201); систематические, трансформативные, параграмматические означивающие практики (с. 47, 209–211); типология дискурсов как означивающих практик и историчность знака
(с. 49–52, 60–62, 84–93, 93–97, 161–162); способы выражения зако-
на и их отношения с «инфинитизацией» дискурса (с. 239–241).
2. Карнавал: его противостояние логике обычного дискурса
(репрезентации и коммуникации) (с. 72–73, 86); его отношения со
структурой сновидения и желания (с. 86–88).
3. Эпопея (с. 85–86).
4. Мениппея (с. 89–92).
5. Роман: инференциальное романное высказывание (с. 56–
57); закрытый текст, блокированный недизъюнкцией (с. 53–55,
57–63); программирование романа (с. 53–54); его двойная завершенность: структурная и композиционная (с. 67–69); роман как
повествование и как литература (с. 69–71); полифонический роман (с. 18, 79–80, 92); персонаж как этап метаморфозы субъекта
повествования (с. 55–56, 82–83); роман — и идеология знака —
транспонируют амбивалентность мениппеи: иероглиф и зрелище,
текст и репрезентация (с. 52–58, 76–80, 92); антирепрезентативный роман модерна (с. 93–95, 193, 193–194, 202–203, а также «Порождение формулы» целиком).
6. Литература как доведение до правдоподобия: правдоподо-
бие как вторая ступень символического отношения подобия
(с. 130–131); междискурсивный эффект, происходящий поверх
продуцирования (с. 132–133); семантическое правдоподобие
(с. 131–132, 137–142): синтаксическое правдоподобие как выво-
Юлия Кристева Семиотика: Исследования по семанализу
димое из выбранной риторической системы (с. 132, 145–149); архитектоника правдоподобия: означающее («произвольное») —
означаемое (семантически различимое) — дискурс (риторическое повествование = синтаксис правдоподобия) — метадискурс
(теоретическое объяснение) (с. 152–154); роль повтора и перечисления в доведении до правдоподобия (с. 150–151); правдоподобие
как риторическая ступень смысла (с. 134).
7. Жест: продуктивность, которая нарушает знаковую струк-
туру (с. 78–79).
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]