Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Происхождение ребенка и порядок его установления по нормам семейного права. Монография
.pdf
4.3. Семейно-правовые последствия суррогатного материнства
вмешательства в вопросы, которые касаются происхождения ребенка
и порядка его установления в юридической плоскости1.
В подобной ревизионной постановке вопрос о связи медицинского и семейного законодательства в отечественной доктрине пока
не ставится. В какой-то степени это даже удобно. Есть немало поводов для критики законодателя, который, как утверждается в науке,
не достиг четкости семейно-правового регулирования в этом вопросе2,
неоправданно избежал специального семейно-правового регулирования отношений по поводу ВРТ3, отказался определить суррогатное
материнство как метод вспомогательных репродуктивных технологий4
и не предусмотрел в нормах СК РФ отдельную главу, регулирующую
правоотношения заказчиков и исполнителей, связанные с применением вспомогательных репродуктивных технологий и суррогатного
материнства5.
К тому же для убедительности аргументаций есть возможность
спонтанного перехода с одного языка (медицинского) на другой
(юридический) и с одной логики на другую. Это особенно заметно
в тех случаях, когда юридическая логика, наткнувшаяся на дефицит
правовых ориентиров, начинает искать опору в медицинской, опирающейся на собственное видение о том, кому дано быть родителем
(чьи гаметы, тот и родитель). О подобной опасности в конце ХХ в.
предупреждал М. Фуко, назвавший технологизацию процесса зачатия
и беременности той «особой формой власти», которая превращает
акушера в более значимое действующее лицо, отделяя все остальное, значимое для последствий деторождения, вплоть до вытеснения
прежней ценности семьи6.
1
Foucault M. Observez et punissez. Petrópolis: Voix, 1977 (https://monoskop.org/imag-
es/4/43/Foucault_Michel_Discipline_and_Punish_The_Birth_of_the_Prison_1977_1995.pdf).
2
См.: Янович Е.Ю. К вопросу о пробелах в частном праве // Вестник Саратовской
гос. юрид. академии. 2019. № 4 (129). С. 77‒81. С. 79; Скакова Д.Ж. Источники правового регулирования суррогатного материнства // Научный лидер. 2024. № 40 (190) (https://
scilead.ru/article/7164-istochniki-pravovogo-regulirovaniya-surrogatn).
3
Шамшов А.А., Голомышкина К.В. Проблемы правового регулирования суррогатного
материнства в России // Вопросы современной юриспруденции. 2015. С. 37.
4
Демина И.А. Правовые проблемы суррогатного материнства // Наука. Общество.
Государство. 2020. Т. 8. № 2 (30). С. 155.
5
Комиссарова С.В. Суррогатное материнство: правовой и морально-этический
аспекты // Вестник Владимирского юрид. ин-та. 2018. № 1 (46). С. 106 и др.
6
Foucault M. Observez et punissez. Petrópolis: Voix, 1977 (https://monoskop.org/images/4/43/Foucault_Michel_Discipline_and_Punish_The_Birth_of_the_Prison_1977_1995.pdf).
171
Глава 4. Биомедицинский и биоэтический контексты в проблеме
Случившаяся под влиянием медицинских эффектов подвижность
юридического языка и логики принесла науке семейного права много
сомнительных утверждений о последствиях суррогатного материнства. Немалое число авторов стремятся навязать мысль о том, что
«право генетической матери на родительское признание должно
быть приоритетным и безусловным»1, иной порядок видения ведет
к неопределенности правовой природы норм о суррогатном материнстве2. В то время как всесторонне обоснованных юридических
суждений, способных снизить градус спорности по проблеме последствий суррогатного материнства, в науке семейного права явно
недостает.
«Просторные» медико-юридические воззрения и одновременно
«мягкие и несистемные из-за своей прагматичности по причине лишенности твердого теоретического ядра и методологии»3 стали спутниками этой проблематики. Объемное медицинское предисловие
прочно заняло свое место в семейно-правовых дискурсах, обращенных
к ней, одновременно выступая в роли указателя того, как должно позиционировать себя семейное законодательство по отношению к биомедицинской реальности.
Забвение о том, что позитивное право – это не мир чувств, желаний
и намерений, а наука семейного права ‒ «не башня, о стены которой
разбиваются волны житейского моря, а участник общекультурного процесса»4, привело к тому, что частью семейно-правовых аргументаций стали многообразные интенциональные суждения, авторы
которых ушли в сопоставление и сравнение того, какой из матерей –
потенциальной или суррогатной досталось больше прав и внимания
со стороны семейного законодателя. Исход таких суждений оказался
предсказуем – суррогатной матери «повезло» больше, но лишь потому,
что законодатель поступил легкомысленно5. Закон защитил ее права
1
Воронина З.И. Реализация права ребенка на идентифицирующую информацию
при применении вспомогательных репродуктивных технологий // Российский юридический журнал. 2008. № 1 (58). С. 65.
2
Алборов С.В. Правовое и индивидуальное регулирование суррогатного материн-
ства: дис. ... канд. юрид. наук. 2018. С. 14.
3
Джохадзе И. Прагматизм // Философская антропология. 2018. Т. 4. № 1. С. 232.
4
Порус В.Н. Контекстуализм в философии науки // Эпистемология и философия
науки. 2018. Т. 55. № 2. С. 75–93.
5
Лаврентьева Т.В. Трудности применения суррогатного материнства как одного
из методов вспомогательных репродуктивных технологий // Право и государство: теория и практика. 2018. № 9. С. 102.
172
4.3. Семейно-правовые последствия суррогатного материнства
лучше, чем права генетических родителей1, выбирая между генетическими родителями и суррогатной матерью, он отдал предпочтение
последней, оберегая ее душевные чувства, забыв при этом о чувствах
генетических родителей2.
Как красноречиво заметил во второй половине ХIХ в. один из судей
Кассационного суда Франции, «если бы право проистекало из чувств,
его решения были бы неустойчивыми, меняясь в зависимости от времени и места <…> способов чувствовать есть тысячи и все они поставляют
разнообразные впечатления, в то время как способ правильно мыслить
всего лишь один»3.
Попытка мыслить рационально и субъективно позволила появиться
утверждению о том, что «принципы, заложенные в основу норм, определяющих порядок установления происхождения ребенка, существенно разнятся в зависимости от того, идет ли речь о естественной или
искусственной репродукции»4. Поскольку ни те ни другие принципы
остались непоименованными, а в числе аргументов семейно-правового
толка оказался использован сугубо медицинский термин «репродукция», выдвинутое утверждение о разности принципов породило больше
вопросов, чем ответов.
В стремлении задать дискурсу о семейно-правовых последствиях
суррогатного материнства качество методологической обустроенности
сформулируем тезисы, способные быть направляющими в текущих
аргументациях по проблеме.
Материнское (и отцовское) происхождение ребенка, зачатого
в результате искусственного оплодотворения, выношенного и рожденного суррогатной матерью, устанавливается по общим правилам,
установленным в законе для детей, зачатых физиологическим путем.
Основанные на неотменяемости биологического материнства, эти
правила ориентируются на беременность гестационной матери как
1
См.: Кравченко Н.В., Труфанова А.Ю. Некоторые аспекты правового регулирова-
ния суррогатного материнства // Актуальные проблемы государства и права. 2023. Т. 7.
№ 1 (25). С. 92; Токмашова Н.Ю. К вопросу о необходимости получения генетическими
родителями согласия суррогатной матери для приобретения родительских прав на ребенка // Семейное и жилищное право. 2013. № 4. С. 17.
2
Ульбашев А.Х. Договор суррогатного материнства как согласование воль в семейном законодательстве Беларуси, Казахстана и России. С. 144.
3
См.: Thiercelin Н. Principes du droit. Paris: Guillaumin, 1865. Р. 103 (https://archive.
org/details/principesdudroi00thiegoog/page/n118/mode/2up). 3
4
Белова Д.А. Согласие на применение метода искусственной репродукции и его
правовое значение для установления происхождения ребенка // Lex Russica. 2020. № 73
(8). С. 21–22.
173
Глава 4. Биомедицинский и биоэтический контексты в проблеме
на первичный ориентир при установлении материнского происхождения. Этот порядок, получивший развернутое антропологическое,
биомедицинское и гуманитарное обоснование в конце ХХ в.1, является
повсеместным.
Технологические новации, вовлекаемые в репродуктивный процесс,
принимаются семейным законодателем в общей последовательности
с тем, что является универсальным для обычных случаев деторождения,
каких большинство. Так, закон продвигает биологические основания родительства, допуская немногочисленные исключения из этих
правил, которые тем не менее не отменяют приоритета этих правил2,
и одновременно гарантирует понятные идентификационные критерии
родивших и рожденных «за счет заботы о приоритете беременной женщины, который техническому прогрессу отменить не дано»3.
Суррогатная мать, как рожающая, то есть биологическая, мать,
не может оставаться неизвестной для закона. Эта максима может
быть отменена только по воле самой матери – закон оставляет ей
право на волеизъявление в виде дачи согласия на запись родителями
лиц, которые, согласно медицинскому законодательству, пребывают
в статусе потенциальных. Условия действительности такого согласия зафиксированы в нормах СК РФ. Законность и обоснованность
включения согласия матери на запись родителями лиц, предоставивших генетический материал, подтвердил Конституционный Суд РФ
в итогах аналитического обзора действующих норм зарубежного законодательства, признав этот способ учета интересов суррогатной матери
адекватным4. В европейской доктрине норма о согласии суррогатной
матери, в какой бы форме оно ни предусматривалось (предварительное
1
См. об этом: Rothenberg К.Н. Gestational Surrogacy and the Health Care Provider. In:
The Beginning of Human Life / F.K. Beller & R.F. Weir (eds). Dordrecht: Kluwer, 1994. Р. 103
(https://archive.org/details/embodiedprogress0000fran); Заявление об искусственном оплодотворении и трансплантации эмбрионов // Сборник официальных документов Ассоциации врачей России: Врачебные ассоциации, медицинская этика и общемедицинские проблемы / под ред. В.Н. Уранова. М.: ПАИМС, 1995.
2
Franklin S. Embodied progress: a cultural account of assisted conception, Free Download, Borrow, and Streaming. London; New York: Routledge, 1997.
3
Sento B. Anthropologie et bioéthique: réflexions de Maurice Godelier «Systèmes de parenté et formes de familles» // Études en sciences religieuses. 2015. T. 103. № 4. Р. 373–384.
4
См. об этом: Запись родителей при суррогатном материнстве в современном международном и зарубежном праве и судебной практике конституционного контроля //
Конституционный Суд Российской Федерации. Управление международных связей, изучения и обобщения зарубежной практики конституционного контроля. 2012 (https://
docs.yandex.ru/docs/view?tm=1688897985&tld=ru&lang=ru&name=).
174
4.3. Семейно-правовые последствия суррогатного материнства
в нотариальной форме, последующее судебное), признана неприкосновенной. В связи с тем, что она несет определенность1 и продвигает
приоритет биологической реальности, на нее наложен запрет в части
внесения изменений2.
Закон сопротивляется тем случаям, когда алгоритм установления
материнского и отцовского происхождения ребенка меняет заданное
ему направление «от биологического родителя или предполагаемого
таковым к ребенку». Как уже было замечено, родители дают жизнь ребенку, а не наоборот – так устроен естественный акт репродукции и ориентир на эту максиму остается неизменным. Поворот вспять не только
открывает путь к необходимости учета всех фактов дородового бытия
гипотетического ребенка, которым дано оставаться в сфере медицинского внимания, но и рождает необъективные юридические выводы.
Главный из них, давший множество «диких» научных побегов, – это
вывод о том, что родительское происхождение может быть передано
от одних лиц к другим и в новых технологических условиях оно может
быть разным. Подкрепленные пространными суждениями о репродуктивной справедливости, свободе лиц распоряжаться своим телом,
автономном репродуктивном выборе и пр., они не несут какой-либо
научной новизны, если не принимать за новизну то, что они уводят
в сторону от биологических оснований в порядке установления роди
тельского происхождения.
Попытка отделиться от этих оснований – одно из существенных
заблуждений в описании семейно-правовых последствий суррогатного материнства. Но она не единственная. Не менее критично то,
что востребованность биоэтических знаний в юридической оценке
положения суррогатной матери остается крайне невысокой3. И потому, несмотря на философские предупреждения о том, что «всякий
раз, когда техническое новшество приводит к очень уж решительным
поворотам в жизни общества, естественно предполагать существование
-
1
Как было отмечено в известном биоэтическом докладе М. Уорнок, сделанном
по итогам технологических открытий, «рожающую мать всегда легче идентифицировать». См.: Warnock M.A. Question of Life: The Warnock Report on Human Fertilisation and
Embryology. New York: Basil Blackwell, 1985. URL: https://archive.org/details/questionoflifewa0000warn.
2
Flamigny C. Reproduction Assistée: conflit de paradigmes // Loi et culture. 2006. № 51
(1) (https://journals.openedition.org/droitcultures/909#quotation).
3
Биоэтические тезисы на эту тему см.: Силуянова И.В. Этический контекст правового регулирования суррогатного и генетического материнства в России // Акушерство,
гинекология и репродукция. 2021. № 15 (3). С. 270–275.
175
Глава 4. Биомедицинский и биоэтический контексты в проблеме
и некой гуманитарной парадигмы»1, семейно-правовое видение последствий суррогатного материнства во многом остается ограничено
ее прикладным видением.
Ориентир на парадигму гуманности позволяет сохранять чувствительность к тому, что в технологическом мире человек остается биологическим существом. Любые рассуждения о нем – это диктуемое
нравственными нормами и ценностями цивилизованное движение
в сторону внимания к его личности и уважению его достоинства. Для
дискурса о семейно-правовых последствиях суррогатного материнства
это новый срез проблемы. Избежать его ‒ значит «оставить все так,
как есть» и тем самым согласиться с тем противостоянием, которое
существует между догматическим видением того, «как должно быть»,
и научными взглядами на место суррогатной матери в нормах о порядке
установления родительского происхождения.
С одной стороны, закон и наука говорят об одном и том же – о приоритете суррогатной матери, о ее праве давать или нет согласие на запись родителями третьих лиц и о праве самой быть записанной в качестве законной матери. С другой стороны, научный разговор идет
на разных языках по причине первоочередной научной озабоченности
тем, как «отменить» суррогатную мать после рождения ребенка и лишить ее биологического приоритета, исключив ее тем самым из числа
лиц, притязающих на родительскую запись. Бесперспективность этой
многословной дискуссии давно обнаружила себя многочисленными повторами, заблуждениями, смысловыми и терминологическими
ошибками2, но, несмотря на отсутствие конструктивных решений,
она продолжается. Ведущей точкой теоретической опоры для ее продолжения остается убежденность в том, что «установление происхождения детей, рожденных с применением ВРТ, входит в противоречие
с действующей концепцией родства»3.
1
Куракин А.Л. Наука, техника, культура в контексте субъектной реальности: междисциплинарное обозрение. М.: Центр науч.-информ. исслед. по науке, образованию
и технологиям, 2003. Методологические проблемы развития науки и техники.
2
Одна из наиболее явных дискуссий связана с научными попытками перераспределить несуществующие родительские права и обязанности между потенциальными родителями и суррогатной матерью до факта рождения со ссылкой на заключенный договор
суррогатного материнства. См.: Митрякова Е.С. Юридическое значение согласия суррогатной матери на запись заказчи ков родителями ребенка в свете Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 16 мая 2017 г. № 16 «О применении судами законо дательства
при рассмотрении дел, связанных с установлением происхождения детей». С. 11–17.
3
Рубцова С.О., Бесецкая Н.А. Правовое регулирование суррогатного материнства
в Республике Беларусь и странах Европейского Союза. С. 130.
176
4.3. Семейно-правовые последствия суррогатного материнства
Предыдущие рассуждения о роли и месте биоэтических знаний
в дискурсе о происхождении ребенка дают основание для утверждения
о том, что это знание является нейтрализующим в дегуманизированных суждениях о личности суррогатной матери и ее человеческом
достоинстве. Опора на этот ресурс позволяет обнаружить пока еще
не найденные теоретические связки, которые необходимы для целостного видения места суррогатной матери в действующем порядке
установления материнского происхождения.
Этот вид научного дефицита становится все более заметным по
мере роста числа инструментальных наименований, приписываемых суррогатной матери. Способные разрушить цивилизованное
представление о действующем порядке установления родительского
происхождения ребенка в целом, эти наименования напоминают
некое собрание негуманных взглядов, направленных против личности суррогатной матери. Ее именуют лекарством, которое приносит
«результат лечения» – ребенка1, лицом, выполняющим «служебную роль матери-инкубатора»2, фигурой, которая всего лишь носит
ограниченный служебный характер для достижения целей других3.
Не менее внечеловечно представлена суррогатная мать и в словесных
ассоциациях, которые «режут слух» своей приближенностью к натурализму, указывая на нее как на обезличенного репродуктивного
ассистента, опустошенный мешок, кредитованную или арендованную матку, рабочее брюхо, коммерчески управляемый человеческий
инкубатор, несушку в руках ученых, механизированную мать и др.
На этом фоне нет сомнений в том, что неспособность науки семейного права донести до носителей семейно-правового мышления идеологию «должного» дает основание считать актуальным взгляд о том,
что текущее видение этой проблемы являет собой один из примеров
«трансформации нравственности»4.
Прием обезличивания суррогатной матери в репродуктивном процессе, позволяющий представить ее «едва ли не машиной для произ-
1
Пирогова Е.Е. Проблемы правового регулирования при установлении происхож-
дения детей, рожденных суррогатной матерью. С. 23.
2
Сухарева Е.Р. Проблемы правового регулирования происхождения ребенка в условиях применения репродуктивных технологий: реалии времени и христианские ценности. С. 158.
3
Ульбашев А.Х. Договор суррогатного материнства как согласование воль в семейном законодательстве Беларуси, Казахстана и России. С. 140.
4
Богдан В.В. Защита традиционных семейных ценностей в парадигме трансформации семейных отношений: балансируем на грани. С. 73.
177
Глава 4. Биомедицинский и биоэтический контексты в проблеме
водства детей»1, современные философы уже назвали методом «безумных интерпретаций». По их убеждению, это явное свидетельство
«нарастающей дегуманизации в рассуждениях о суррогатной матери,
где практически нет места человеку как личности и достоинству этой
личности»2.
Нетрудно проследить, что представления о суррогатной матери «без
личности» во многом берут свое начало в биомедицинской реальности,
где «в научных или медикаментозных целях людей десубъективируют,
обращаясь с больным телом как с вещью»3. Для многих мировых законодателей этот факт стал причиной для проведения более четких
границ между репродуктивным законодательством, медицинским
и гражданским, фиксирующим последствия суррогатного материнства
с учетом биологической роли гестатора и этической концепции человеческого существа. Целенаправленные попытки отечественной науки
семейного права «расставить» эти границы и описывать последствия
суррогатного материнства исключительно в их пределах пока мало
заметны. В этом одна из причин того, что в биомедицинской реальности личность суррогатной матери обычно «пропадает» из поля зрения
сразу после того, как она дала согласие на медицинское вмешательство
и стала участницей (межличностного) соглашения, подписав договор
о суррогатном материнстве.
После прохождения этапа медицинских манипуляций и состоявшегося акта рождения ребенка суррогатная мать появляется в пространстве семейного права. Однако ее стертая на медицинском этапе
личность практически не возрождается в этом пространстве. Косвенно
это демонстрируют редкие, но весьма несуразные высказывания о том,
что «стороны договора суррогатного материнства ни при каких условиях не должны иметь права на односторонний отказ от него после
того, как факт беременности суррогатной матери установлен»4. Редкие
и обычно неосознанные упоминания о личности суррогатной матери
просматриваются не в позитивных, а в девиантных суждениях. Тогда,
1
Badr M. Production technologies for all women and equality. The question of law or jus-
tice? Analysis of the French context concerning the reproductive system in the interests of women and children // Yeti medicine. California. 2022. Vol. 33. № 41. Р. 1087.
2
Lecomte J., Hennion P. Le principe de dignité humaine dans les lois de bioéthique [Première partie] // Revue juridique de l’Ouest. 2004. № 1. Р. 47–106.
3
Labrusse-Riou С. La maîtrise du vivant: matière à procès // Pouwoirs. Bioéthique. 1991.
№ 56. P. 87–107.
4
Шилко В.В. Правовое регулирование договоров по применению вспомогательных
репродуктивных технологий: дис. … канд. юрид. наук. Минск, 2023. С. 65.
178
4.3. Семейно-правовые последствия суррогатного материнства
когда надо указать на основания для привлечения ее к имущественной
ответственности1, указать на ее «недобросовестность в случае отказа,
дать согласие на запись родителями генетических родителей вопреки условиям договора»2 либо констатировать, что «суррогатная мать
пользуется чужими биоматериалами неправомерно»3.
О том, что телом гестатора руководит поведение его обладателя,
юристы вспоминают нечасто. Представление о том, что вовлекаемая в нормы семейно-правового регулирования концепция кровного
родства не только построена на фактах признания авторитета кровнородственных отношений, но и говорит о культуре межличностных
отношений, соответствуя этике уважения человеческого достоинства,
когда человек рассматривается как цель, а не как средство или инстру
мент для достижения целей, не является очевидным.
В то время как уважение достоинства человека – это априорная
ценность цивилизованного и гуманного общества, заинтересованного
«в уважении человеческого начала в каждом человеке, и одновременно
безусловная обязанность, которую необходимо соблюдать перед лицом
опасностей современности»4. Ссылка на достоинство как на критерий
является одновременно простым и сложным приемом. Однако в своей
общепризнанной значимости именно этот критерий позволяет гармонично выстраивать политику, экономику, культуру и научное видение
современных проблем5.
Благодаря повсеместному действию принципа человеческого достоинства в середине ХХ в. начала утверждаться идеология о том, что закон,
не способный защитить слабых, способен превратиться в джунгли6.
Постепенно дискурс «о защите слабых» набрал свои теоретико-правовые обороты и пришел в семейно-правовую проблематику7. Однако
-
1
Стеблева Е.В. Проблемы реализации прав участников отношений суррогатного
материнства: дис. … канд. юрид. наук. М., 2012. С. 123.
2
Борисова Т.Е. Суррогатное материнство в Российской Федерации: проблемы тео-
рии и практики: монография. М.: Проспект, 2016.
3
Рубцова С.О., Бесецкая Н.А. Правовое регулирование суррогатного материнства
в Республике Беларусь и странах Европейского Союза // Вестник Полоцкого гос. унта. Серия D. Экономические и юридические науки. 2022. С. 128–133.
4
Bernard J. De la biologie à l’éthique. Paris: Buchet/Chastel, 1990. Р. 200.
5
Ibidem.
6
Arendt A. (1951). Die Ursprünge des Totalitarismus. Totalitäres System. Paris: Le Suile, 1972.
7
Гуляева О.Н. Слабый субъект семейных правоотношений: сравнительно-правовое исследование // Проблемы экономики и юридической практики. 2022. Т. 18. № 5.
С. 128–132.
179
Глава 4. Биомедицинский и биоэтический контексты в проблеме
суррогатной матери, которую необходимо защищать как от собственных
решений1, так и от притязаний потенциальных родителей, не намеренных соглашаться с ее отказом дать согласие на запись их родителями
ребенка, этот ресурс не коснулся.
О том, что последствия суррогатного материнства представлены
в нормах семейного законодательства в их этически оформленном
виде, обычно не упоминается. Тогда как знание об этическом выборе
законодателя помогает пусть не отменить, но хотя бы снизить градус
научной напряженности в оценке выбранных последствий.
В основе юридической терпимости к суррогатному материнству
лежат три вида этических стратегий: прямолинейный запрет суррогатного материнства, течение утилитарной этики и этика эссенционализма. Несмотря на их разность, все виды стратегий ориентируются
на публичное стремление к тому, чтобы «материнства и отцовства было
больше», к обеспечению благополучия рожающей матери, ребенка
и общества в целом. В равной мере каждая из них исходит из того, что
любая беременность законна. Также общим императивом во всех этих
стратегиях является то, что даже в его этической форме суррогатное
материнство, предполагающее замену одной матери на другую, не может ни отменять, ни заменять классические способы человеческого
воспроизводства2.
Первая стратегия, основанная на прямом запрете, продиктована
нежеланием вносить «хаос и анархию в право происхождения». Она
действует в странах ислама, где цель и средства, проводимые законом,
должны быть согласованы, и если средства противны цели, то они блокируются целью3. В европейских странах (Австрия, Германия, Италия,
Швеция, Норвегия) стратегия запрета также продиктована нежеланием
отступать от классических правил установления материнского и отцовского происхождения. Однако она усилена еще одним посылом,
состоящим в том, что этот вид материнства посягает на достоинство
1
Как мудро заметили французские юристы, «достоинство защищает личность
от внешних посягательств, но также защищает ее от обрушения на себя». См.: Pech Т.
La dignité Humaine. Du droit à l’éthique des relations // Еéthique Publique. 2001. V. 3. № 2
(https://journals.openedition.org/ethiquepublique/2526#quotation).
2
Frison-Roche А.М. L’Impossibilité de réglementer l’illégalité: la Convention sur la maternité de substitution // Сhronique. Р. 2184–2187 (https://www.researchgate.net/publication/26
8219051_L’impossibilite_de_reguler_l’illicite_la_convention_de_maternite_de_substitution).
3
См. об этом: Sharmin I., Ruslan Bin N., Bin Shamsuddin A. and oth. Ethics of Surrogacy: a Comparative study of Western secular and Islamic bioethics. 2013 (https://archive.org/
details/pubmed-PMC3708631).
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]