Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Происхождение ребенка и порядок его установления по нормам семейного права. Монография
.pdf
4
4.1. -
Сосредоточенность науки семейного права на благах, привнесенных
в репродукцию биотехнологическим прогрессом, не без оснований
принимаемых за «скачок в истории происхождения ребенка»1, ‒ считаясь одним из заметных научных явлений последнего двадцатилетия.
Вопреки ожиданиям того, что ее представители почувствуют культурную, а следом за ней и правовую логику включения последствий этих
новшеств в научные размышления и смогут объективно описать их
влияние на порядок организации существующих норм об установлении
материнского и отцовского происхождения, научные события стали
развиваться по-другому.
Максима о том, что позитивное право – это суверенное образование и технологии хотя и влияют на его эволюцию, привнося в обсуждение уже известных правовых решений альтернативные методы,
но им не дано враз отменить уже известные юридические сущности,
оказалась вторичной. Теоретические последствия такого подхода выразились в банальной путанице. На фоне быстрого роста технологизированных взглядов открылась истина о том, что нет ясного семейноправового видения того, как изменения, происходящие в смежных
научных областях, могут и должны быть восприняты действующими
нормами об установлении происхождения ребенка.
При этом взгляды о том, как «должно быть по-новому», заполнили
практически все научное пространство проблемы о происхождении
ребенка. Отделенные от максимы о том, что материнское и отцовское происхождение ребенка в его юридическом смысле создается
не «чистыми» фактами биологической или генетической реальности,
а нормами семейно-правового закона, они оказались категоричными,
1
Delaisi De Parseval G. L’art d’accommoder les parents // Informations sociales. 2008.
№ 149 (5). P. 109.
151
Глава 4. Биомедицинский и биоэтический контексты в проблеме
во многом медикализированными и потому малопригодными для
перспективных научных взглядов.
Аргументированные тем, что «современные медицинские технологии диктуют (курсив мой. – Е.К.) необходимость изменения действующей концепции происхождения ребенка, поскольку репродуктивные технологии делают неактуальным для родства биологический
аспект»1 и уже фактически сформулирован новый принцип, согласно
которому в ряде случаев формальный элемент должен стоять выше
биологического2, они серьезно повлияли на язык освоения проблемы
происхождения ребенка, видение ее приоритетов и предметных границ. Методология ее научного описания оказалась гибридной, открыв
теоретический простор для утвердительных взглядов о том, что в идеологии кровного родства и видении того, как должен быть организован
порядок установления материнского и отцовского происхождения,
произошли неизбежные изменения: «кровь и плоть должны отойти
на второй план, уступив место циркуляции генов»3.
Семейно-правовые попытки переописать эти практики с привлечением лексики семейного права не столько помогли понять, как
должен действовать законодатель в тех случаях, когда необходимо
учесть особенности отдельных репродуктивных случаев, находящихся
в явном меньшинстве по сравнению с фактами естественного зачатия
и традиционного деторождения, сколько привели к убеждению о том,
что происхождение ребенка стало «другим» и семейный законодатель
обязан эту разность отразить. Так, в научный оборот вошло «другое»
или «разное» происхождение, способное к обозначению с помощью
классификационных терминов, – кровное, генетическое, частично
биологическое, частично генетическое, социальное, конвенционное,
намеренное. Предчувствуя риск потенциальной конкуренции в условиях этой разности, Т.В. Краснова предложила «законодательно признать
приоритет естественного зачатия и вторичность применения ВРТ»4.
1
Ранняя Д.В. Основания возникновения родства в современном российском праве.
С. 316.
2
Лебедева О.Ю. Юридическая категория «родство» в современном семейном
праве // Семейное и жилищное право. 2013. № 3. С. 21‒24.
3
Шахова Е.С. Участники родительских правоотношений: позиция Конституционного Суда РФ по вопросам толкования норм семейного права // Семейное и жилищное право. 2016. № 1. С. 26.
4
Краснова Т.В. Биоэтические предпосылки гражданско-правового положения реципиента в программе донорства ооцитов // Вестник Томского гос. ун-та. Право. 2022.
№ 45. С. 180.
152
4.1. Биомедицинский прогресс и семейно-правовое регулирование отношений
Более глубокого научного проникновения в причины и, главное,
последствия этой разности не случилось. Недооценка действующего
нормативного порядка и его культурных доминант, удерживающих
предметные правила о порядке установления родительского происхождения от диверсификации по вторичным основаниям, стала явной,
угрожая превратить классификационные взгляды на происхождение
ребенка в единственно верные. Переосмыслить эту научную ситуацию
пока не удается.
Нельзя не признать, что на самом деле существует немало трудностей, мешающих абстрагироваться от всей той технологической новизны, что пришла в сферу человеческого воспроизводства. Ее эффекты
действительно впечатляют: лица, страдающие диагностированным
бесплодием, могут обойти биологическую судьбу и стать родителями
своих, а не усыновленных или приемных детей; продолжительность
репродуктивной состоятельности женщин может быть увеличена;
яйцеклетки обретают способность к обороту по аналогии с пересадкой человеческого органа и, будучи оплодотворенными, могут быть
проверены на наличие генетических заболеваний перед помещением
в матку суррогатной матери; бестелесные гаметы и эмбрионы могут
быть использованы после смерти донора и др. И все же, как заметил
Ж. Карбонье, рассуждавший о разности фактов, возникающих в технологической реальности, и тех, которые действительно интересуют
позитивное частное право, «там, где непрофессионал чувствует запах
бури, юрист видит лишь отдельное случайное событие»1.
За этой мыслью мэтра французского права стоит общеизвестное
правило позитивизма, согласно которому право не должно однолинейно подчиняться фактам и появление новых технических возможностей не должно порождать автоматического убеждения в том, что
нормы действующего позитивного права устарели. Фактичность репродуктивных новшеств сама по себе не создает новых юридических
оснований для установления материнского и отцовского происхождения, способных изменить культурную траекторию действующего
нормативного порядка. В угрозе антропологического разрыва, весьма
опасного для человеческого будущего, не заинтересована ни сама биомедицина, ни право.
Для того, чтобы сформировать объективное представление о том,
как влияют биомедицинские достижения на семейно-правовые по-
1
Carbonnier J. Droit Civil: Famille, enfant et couple marié. T. 2. 21e éd. P.U.F. Thémis
droit privé, 2002.
153
Глава 4. Биомедицинский и биоэтический контексты в проблеме
следствия деторождения, прикоснемся к биомедицинскому профилю
как одному из разделов медицины, базирующемуся на фундаментальных достижениях биологической науки. В том нет причины, связанной с тем, что о биомедицине и ее сопряжении с правом, с семейным
в частности, «никто не писал», – сегодня это уже не так. Авторское
внимание к этому профилю знаний обусловлено многочисленными
фактами слепого переноса биомедицинских знаний в текущий дискурс
о порядке установления происхождения ребенка и активном участии
этих знаний в «перекраивании» его семейно-правового формата.
Как собирательный термин «биомедицина» означает направление,
созданное для решения медицинских проблем, идей и технологий,
разработанных в биохимии, иммунологии, молекулярной биологии,
эмбриологии, клеточной биологии, а также в прикладных дисциплинах – химической и информационной технологиях и робототехнике1.
Обычное значение этого термина чаще всего связывается с успехами
и достижениями в научном познании, которое основано на том, что
исследователям стали доступны самые недоступные элементы человеческого тела. С данными фактами связывается необратимость
социального прогресса, направляемого идеей технологического императива, суть которой выражена в том, что «человечество не сможет
остановиться в технологическом развитии даже перед угрозой собственной гибели»2.
Как и любой технологический прогресс, биомедицинский сравним
с рывком «вида вперед», который на первых порах оказывается одной из причин научного беспорядка, вызванного резким вторжением
в устоявшиеся формы человеческого существования и в знание, которое его описывает. Классические вопросы о том, какие ограничения
необходимы для управления этим прогрессом и какие культурные
ценности они подавляют, обычно возникают позднее. В этом смысле
биотехнологический прогресс не стал исключением. Ситуация отставания морального осознания разного рода проблем, порождаемых собственным технологическим могуществом3, его не миновала.
1
О «разностях» при определении термина «биомедицина» в странах общего и континентального права см.: Bruchhausen W. Biomedizin‘ in sozial- und kulturwissenschaftlichen Beiträgen. 2010. № 18. S. 497–522.
2
Лапаева В.В. Международное регулирование отношений в сфере биомедицины:
взаимодействие права и морали // Право. Журнал Высшей школы экономики. 2019.
№ 2. С. 22.
3
Фролов И.Т., Юдин Б.Г. Этика науки: проблемы и дискуссии. М.: Политиздат, 1986.
Серия «Над чем работают, о чем спорят философы». С. 8.
154
4.1. Биомедицинский прогресс и семейно-правовое регулирование отношений
Судьбоносный прорыв в сфере репродуктивных технологий, с одной
стороны, «очаровал, открыл новые возможности и обещаемое счастье,
а с другой ‒ неизбежно поставил новые междисциплинарные вопросы, которые в текущих юридических исследованиях занимают явно
недостаточно места»1.
Эта недостаточность коснулась и семейно-правовых исследований.
Вместо этого обнаружилась чрезмерная открытость ее представителей
к фактическим биомедицинским практикам, в изобилии описанным
в общедоступных учебниках по медицине и биомедицине и ни имеющим «ничего очевидного в части юридической судьбы рожденного ребенка и его будущего»2. Выйдя на передний план в дискурсах о происхождении ребенка, такие описания-одобрения позволили укорениться
не самой лучшей научной традиции критиковать действующий порядок
установления материнского и отцовского происхождения ребенка.
Пока критика остается безуспешной. Несмотря на ее научный масштаб, она не побудила законодателя изменить нормы гл. 10 СК РФ,
а ее сторонников задаться вопросом о том, почему закон остается к ней
безучастным. Неразделенность медицинских взглядов (например,
использование физического тела суррогатной матери для «подсадки»
эмбриона как условие будущего акта деторождения) и юридических
(порядок юридической идентификации суррогатной матери после
рождения ею ребенка) стала направлять семейно-правовую мысль
в спорах о том, кто «достоин» родительского признания после того, как
ребенок родился. Частью этого дискурса стали заблуждения, идущие
от факта смешения в юридическом мышлении технологически зачатого, то есть будущего, ребенка и ребенка рожденного и, как следствие,
смещения нормативной точки отсчета, активирующей действие нормы
о порядке установления материнского и отцовского происхождении,
с акта рождения на акт (технологического) зачатия.
Одними из первых, кто смог активировать «самоцензуру» для
объективного восприятия того, где заканчивается компетенция медицинского законодательства и начинается компетенция семейного
и как влияют биомедицинские достижения на доктрину происхождения ребенка, стали американские юристы. Оценив текущее положение научных дел как «ситуацию нормального хаоса», причиной
которой являлись первичная переоценка репродуктивной новизны
1
Durand G. Bioethics, Quebec. Cerf Fides Edition, 1997. Р. 8.
2
Legras C. Le projet parental suffit-il? // Laennec. 2012. № 1. Т. 60. Р. 24‒37. URL:
https://www.cairn.info/revue-laennec-2012-1-page-24.htm.
155
Глава 4. Биомедицинский и биоэтический контексты в проблеме
и чрезмерное восхваление ее трансгрессивности1, они поспешили
дать определение биотехнологий. Укоренились те из них, авторы
которых учли не только факт появления в репродуктивных практиках
новейших «социально-технических продуктов», но и ту «экономическую, политическую, культурную и моральную среду, в которой им
предстоит развиваться»2.
Справедливо полагая, что каждый вид среды является взаимно
определяющим и одновременно источником и следствием другого ее
вида3, они пришли к необходимости гармонизировать видение того,
как соотносятся между собой биомедицина и доктрина (общего) права,
и одновременно прочертить ясную границу между биомедицинской
реальностью и реальностью семейно-правовой. Для этой цели было
признано необходимым пересмотреть уже известные научные алгоритмы описания биомедицинских эффектов в праве, пересмотреть
их словарный запас и проявить стремление к развитию «морального
и культурного видения, чтобы начать отличать семейное право во всех
его формах от биомедицины и биоэтики»4.
Для юридического прозрения оказалась полезной картезианская теория об упрощении культурных и познавательных ориентиров, вернее,
ее критика. Основанная на господстве исключительности физических
(плотских или телесных) идей, в XVII–XVIII вв. эта теория стала отдельным направлением в философии и естествознании. Ее сторонники
свели представление о человеческом теле к части материального мира,
где сложное представлено простым, а феноменальное механическим5.
Тогда для объяснения биологии человека, его здоровья и нездоровья
эта теория сыграла важную научную роль. Но с появлением антикартезианских тенденций, поставивших под сомнение рационалистическую традицию превозносить физическое начало в человеке с явным
1
Morgan D. The Problems and Possibilities in Regulating Technological Frontiers: The
Politics of the New Anxiety? // Journal of Law and Medicine. 2007. № 15 (1). Р. 80.
2
Inhorn М.С., Birenbaum-Carmeli D. Assisted Reproductive Technologies and Culture
Change // Annual Review of Anthropology. 2008. № 37 (1).
3
Ong A., Collier S.J. Global Assemblages: Technology, Politics, and Ethics as Anthropo-
logical Problems. Oxford: Blackwe, 2005.
4
Morgan D. The Problems and Possibilities in Regulating Technological Frontiers: The
Politics of the New Anxiety? Р. 79.
5
Считается, что эта теория была открыта Декартом, который сравнивал тело человека с работой часов. Нарушения в человеческом теле могут быть устранены с такой
точностью и определенностью, как можно отремонтировать сломанные часы, поскольку происхождение этих нарушений находится в механическом теле. См.: Декарт Р. Размышления о первой философии // Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1994.
156
4.1. Биомедицинский прогресс и семейно-правовое регулирование отношений
противопоставлением «человека телесного» и «человека духовного»1,
она проявила себя как ограниченная.
Критикуя положения этой теории, антикартезианцы признали, что
подобное разделение весьма мало несет представлений о человеке как
о личности, которая не существует в отрыве от социально-культурного
контекста. Философские итоги этой критики были сведены к тому, что
такие медикализированные понятия, как «человек соматизируемый»2,
«организмоцентричный», бессубъектный, то есть безличностный3,
должны остаться на одном познавательном полюсе, где правит медицинская логика, согласно которой человек являет собой больное тело,
которое после распознавания симптомов следует восстановить4. В то
время как понятие «человек в биомедицине», имеющее множество
выходов на область правовых последствий, заинтересованных в видении человека как целостного природного существа, в котором нет
разделенности его тела и личности, – на другом.
Свою роль в таком позиционировании биомедицинской проблематики сыграл факт продвижения концепции гуманизма, обнажившей
тот факт, что человек в медицине – это средство, тогда как в праве
и контролирующей его биоэтике человек являет собой цель. Свою
лепту в подобное видение привнесли психологи, констатировав, что
«отношение к человеку как к объекту создает многочисленные проблемы и для отдельного человека и одновременно для общества в целом
<…> необходимо возвратиться к человеку целостному, являющемуся
создателем и носителем неповторимых личностных смыслов»5.
Судя по направленности отечественных семейно-правовых дискурсов, описывающих порядок установления материнского и отцов-
1
См. об этом: Морозова О.О. Человеческая телесность как экзистенциал: философско-социальный анализ: дис. … канд. филос. наук. Казань, 2017; Леви Т.С. Культур-
но-историческая обусловленность возникновения предметного поля психологической
науки «телесность». 2021 (http://www.telesnost.ru/kulturno-istoricheskaya-obuslovlennostvozniknoveniya-predmetnogo-polya-telesnost/).
2
Леви Т.С. Культурно-историческая обусловленность возникновения предметного поля психологической науки «телесность». Глава в монографии «Телесная парадигма
развития личностной идентичности». М.: Изд-во Московского гум. ун-та, 2011. С. 30–49.
3
Тхостов А.Ш. Психология телесности. М.: Смысл, 2002. С. 27.
4
Эта заданность медицинской логики имеет подробное описание в социологическом знании, где врачи ‒ носители «медицинского глаза», а человек ‒ «больной пациент». См.: Гидденс Э., Саттон Ф. Основные понятия в социологии. С. 242‒244.
5
Быховская И.М. Аксиология телесности и здоровье: сопряженность в культурологическом измерении // Психология телесности между душой и телом / ред.-сост.
В.П. Зинченко, Т.С. Леви. М.: Изд-во «АСТ», 2005. С. 56.
157
Глава 4. Биомедицинский и биоэтический контексты в проблеме
ского происхождения, актуальные этико-философские представления
о монистической модели человеческой сущности, представленной
в форме неразрывного слияния тела и личности, не слишком повлияли
на их методологию. При всем том, что правовая логика является однозначной, здесь каждый человек личность, обладающая достоинством
и другими нематериальными благами, которыми право с необходимостью признает за ней и защищает их от нарушения (гл. 8 ГК РФ).
То, что биомедицинская изменчивость репродуктивного процесса
не способна к автоматическому переопределению того, что установлено законодательно в нормах о родительской идентификации «по
рождению», на самом деле факт очевидный. Биомедицина существует
как автономная и прогрессивная практика, а не область знаний, которая в смысле достигаемых последствий имеет непосредственную
связь с институтом происхождения. Новые технологические способы
зарождения жизни, как и другие внешние обстоятельства (непрочность
брака, новые модели семьи и др.), не могут отменить биобрачную
модель происхождения ребенка.
Теоретических попыток «построить симметричные храмы нормативной мысли на «героическом и гуманном фундаменте» репродуктивной медицины»1 не избежали многие континентальные законодатели.
В целях преодоления биомедицинского многоголосия и разнообразия
многие из них прибегли к биоэтическим канонам, часть которых была
предложена самими создателями биомедицинских технологий, понимавшими, что подобные открытия навсегда изменят порядок репродуктивного поведения людей. Обозначенные ими рамки допустимого
и пределы недопустимого впоследствии стали неотъемлемой частью
биоэтического законодательства многих стран, одной из задач которого стала задача «приспособить новые технологии к действующему
праву происхождения», которые ни при каких условиях не должны
быть выше закона.
4.2.
Как и право, медицина чувствительна к собственной истории. Начавшись от анатомических театров эпохи Возрождения, она постоянно
с чем-то боролась. Сначала с шарлатанством, позднее с рисками по-
1
Annas G.J. L’héritage du processus de Nuremberg des médecins pour la bioéthique américaine et les droits de l’homme. En Médecine après l’holocauste. Palgrave Macmillan. New
York, 2010. Р. 93‒105 (https://scholarship.law.umn.edu/mjlst/vol10/iss1/4).
158
4.2. Биоэтические стандарты в институте установления происхождения ребенка
явления научных методов изучения болезней и итогов их тестирования
на пациентах. Эти и последующие эпизоды борьбы оставили значимый след как на теле самой медицины, снискавшей титул «боевой
медицины», так и на нормах медицинского законодательства, частью
которого стали профессиональные стандарты, основанные на нормах
медицинской этики. Один из таких стандартов рожден мыслью Гиппократа, транслирующей общеизвестное «врач, успевающий в науках
и отстающий в нравственности, более вреден, нежели полезен»1.
Современные этические риски существенно разнообразились.
Начиная со второй половины ХХ в. в отдельную группу выделились
риски, относящиеся к возможностям репродуктивного выбора и последствий, которые этот выбор несет. Одну из первых попыток их
описания предприняли американские ученые. Увидев в этой сфере
медицинских достижений «большую проблему современной жизни»
в виде игнорирования вредных последствий таких достижений и забвения о культурных ценностях2, они выступили против превращения
человеческого тела в арену для демонстрации мощи промышленной
системы3.
Более масштабно к проблеме биотехнологических рисков подошел
британский социолог Э. Гидденс, признав проблему таких рисков
важным местом рефлексии для общества, которое прощается с прошлым, традиционными способами деятельности и которое открылось
для неизведанного будущего4.
Вслед за странами общего права не менее высокую озабоченность
биомедицинскими рисками проявили европейцы. Приняв за свершившуюся истину тот факт, что казавшиеся прежде незыблемыми
представления о человеческом воспроизводстве стали другими, они
стали актуализировать этические аспекты таких изменений. Так было
открыто новое научное пространство, именуемое биоэтическим, в основание которого был положен тезис о том, что технологические новшества – это не только вмешательство в здоровье человека и (или) его
генетический аппарат, но и влияние на социальные и правовые отно-
1
Цит. по: Долгов А.А., Слюсаренко Ю.А. Гиппократов сборник // Форум молодых
ученых. 2018. № 5 (https://cyberleninka.ru/article/n/gippokratov-sbornik).
2
Nader R. Unsafe at any speed: The built-in dangers of the American car. New York:
Grossman, 1965 (https://archive.org/details/unsafeatanyspeed00naderich/page/n5/mode/2up).
3
Tiger L. The Manufacture of Evil, Ethics, Evolution and the Industrial System. N.Y.:
Harper and Row, 1987. Р. 221.
4
Giddens E. Fate, risk and safety. B.B.: James F. Cosgrave (ed.). Reader in the Sociology of
Risk and Gambling. New York: Taylor and Francis Group, 2006. Р. 33.
159
Глава 4. Биомедицинский и биоэтический контексты в проблеме
шения1. Благодаря этому пространству, функционирующему на основе
собственной актуальной терминологии2, появилась объективная возможность корректировать то напряжение, которое может возникнуть
между эффектами продвижения технологических достижений и другими общественными сферами – философской, этнолого-антропологической, биомедицинской, религиозной и юридической.
В отличие от норм права, имеющих текстуальное выражение, биоэтика и то, что за ней стоит, не имеют строго выраженных форм стабилизации. Поэтому вопрос о том, как распознать корректирующие
биоэтические императивы, продолжает быть сложным. Как и любое
этическое движение, биоэтическое идет по следам философского мировоззрения, частью которого являются беспрерывные споры о том,
кто обладает реальностью – человек с его природным происхождением
и современной способностью биомедицины влиять на него или государство, создающее нормы позитивного права.
Несмотря на то что сегодняшние итоги таких споров однозначны,
биоэтика и право учитывают антропологическую сущность человека
и стремятся ее сберечь, пути, которыми идут ученые для его обоснования, разные. Так, в философской концепции И.Т. Фролова биоэтика – это часть философии – та, которая касается морали, побочный
продукт нашего отношения к профессиональной этике в частности,
этики медицинской3. Ученый утверждал, что «всякое экспериментирование на человеке означает частичное вторжение в его неотъемлемые
свободы и права, но оно может ограничиваться настолько, чтобы быть
адекватным системе моральных и иных ценностей общества и являться
следствием свободно принимаемых решений»4. Для видимости этих
ограничений, по автору, важно выработать системы нормативно-этических регулятивов в отношении любого принципиального биомедицинского вмешательства.
Согласно другой точке зрения биоэтика – это «следствие социокультурных трансформаций, принесших абсолютно новые этиче-
1
Бриссе-Виньо Ф. От биоэтики к этике медицинской // Требования биоэтики: медицина между надеждой и опасениями: сб. статей / под рук. Ф. Бриссе-Виньо, при уч.
Б. Ажшенбом-Бофти; пер. с фр. Киев, 1999. С. 13.
2
Киселев В.А. Биоэтический словарь: учеб. пособие / сост. В.А. Киселев. 2-е изд.,
перераб. и доп. Екатеринбург: УГМА, 2006. С. 166.
3
Фролов И.Т. Перспективы человека (критика современного социал-биологизма
и неоевгеники; социально-этические проблемы генетической инженерии) // Вопросы
философии. 1975. № 7. С. 94.
4
Там же. С. 95.
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]