Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Королек – птичка певчая
.pdf
— Клянусь Аллахом.
— Моя бедная Феридэ, как ты наивна. Гюльбеше
кер — это же твое имя. Так тебя прозвали мужчины
Ч... за прекрасный цвет лица.
От растерянности я даже стала заикаться.
— Как?.. Это я?.. Выходит, это меня называют гюль
бешекер? Значит, это обо мне говорили на улице маль
чишки, собираясь намазывать гюльбешекер на хлеб?!
Господи!
От стыда я закрыла лицо руками. Оказывается, обо
мне говорит весь город. О боже, какой позор!
Молодая учительница насильно отвела мои руки
от лица и полушутя, полусерьезно сказала:
— Что же здесь обидного? Вы привлекаете муж
чин всего города. Женщина редко удостаивается та
кой чести.
Ах какие скверные существа эти мужчины! Они и
здесь не дают мне покоя. Господи, как же мне теперь
вести себя на людях?! Какими глазами я буду смот
реть на своих соседей?
Ч..., 1 мая
Я сидела дома и проверяла тетрадки своих учениц.
В ворота постучали. Мунисэ закричала снизу:
— Абаджиим, к нам гости!
По каменному дворику прохаживалась женщина в
черном чаршафе. Лицо ее было закрыто, и я не могла
узнать незнакомку.
— Кто вы, ханымэфенди? — нерешительно спро
сила я.
Раздался смех. Ханым, как кошка, кинулась мне на
шею. Это была Мунисэ. Шалунья схватила меня за
талию и закружила по дворику. Она покрывала поце
луями мое лицо, шею. Чаршаф придал моей крошке
вид взрослой девушки.
За эти два года Мунисэ сильно выросла и преврати
лась в стройную, изящную, кокетливую барышню. Она
хорошела с каждым днем, как распускавшийся цветок.
301
Мы с ней были уже почти одного роста. Но человек не
замечает изменений, которые происходят у него на гла
зах. Наверно, увидев девочку в таком одеянии, мне сле
довало обрадоваться, но я огорчилась. Мунисэ замети
ла это.
— Что случилось, абаджиим? Это просто шутка...
Может, я обидела тебя?
Бедняжка огорченно смотрела мне в лицо, словно
старалась загладить тяжкий проступок.
— Мунисэ, — сказала я, — мне не удастся удержать
тебя навеки возле себя. Вижу, ты не вытерпишь... Уже
сейчас ты радуешься, когда на свадьбах вплетаешь се
бе в волосы золотые нити. Я понимаю, моя девочка,
ты непременно хочешь стать невестой и бросишь меня
одну.
Страх перед одиночеством сжал мое сердце. Глаза
наполнились слезами. Мысленно я молила Мунисэ:
«Ну утешь меня хоть одним словечком!» Но скверная
девчонка ответила, надув губы:
— Что делать, абаджиим? Таков обычай...
— Значит, ты оставишь меня одну и сделаешься
женой какогото неизвестного мужчины?
Мунисэ не ответила, только улыбнулась. Но что
это была за улыбка. Жестокая девочка! Она уже сей
час любила его больше, чем меня!
Тогда я повела разговор подругому:
— Хорошо, пусть ты станешь невестой... Но до два
дцати лет еще далеко.
— Двадцать лет? Не слишком ли это много, аба
джиим?
— Ну, скажем, девятнадцать, может быть, даже во
семнадцать. Ты не отвечаешь? Смеешься? Твоя насмеш
ливая улыбка как бы говорит: «Я все знаю сама». Чест
ное слово, раньше восемнадцати лет я не разрешу!
Шалунья хохотала. Эта торговля забавляла ее. Мне
было стыдно, а то бы я разрыдалась. Рыжеволосые
всегда неверны. Они приносят человеку только огор
чения.
302
Ч..., 10 мая
У нас в школе учится дочь богатого паши1, имя
которой Надидэ. Это девочка лет двенадцати, с гни
лыми зубами, низкорослая, худенькая и очень занос
чивая. Я несколько раз в шутку назвала ее Надидэ
ханымэфенди. Так это прозвище за ней осталось —
«ханымэфенди»!
Надидэ живет в самом красивом особняке на Хас
талартепеси. Каждый день она подъезжает к школе в
экипаже своего отцапаши в сопровождении адъютан
та с длинными усами, на манер бараньих рогов.
У меня создалось впечатление, что эта малень
кая барышня приезжает в школу не столько учить
ся, сколько покрасоваться перед бедными однокласс
ницами и даже учителями. Она помыкает подругами,
словно служанками. Учителя считают за честь терпеть
всевозможные капризы и выполнять прихоти Надидэ.
Иногда жена паши приглашает в гости учителей своей
дочери и угощает их. Мои бедные коллеги на все лады
превозносят пышность и богатство генеральского до
ма, туалеты хозяйки, приходят в восторг от яств, ко
торыми их там потчуют. Эти восторги смешат меня
и в то же время внушают отвращение. Я думаю, что
семья у этого Абдюррахимапаши — кучка грубых за
знаек, которая получает наслаждение, ослепляя своим
величием и богатством глаза наивных, простодушных
людей.
Несколько раз мои приятельницы хотели затащить
в дом паши и меня. Но я восприняла это как оскор
бление и рассердилась.
Я никогда не гнушаюсь завязать шнурки бедным
ученицам, отряхнуть их запачканные платьица. Но ма
ленькая заносчивая «ханымэфенди» мне очень непри
ятна. Случается даже, что я начинаю распекать ее на
1
П а ш а — высший гражданский и военный титул (гене
рал) в Османской империи.
303
уроках. Она же, как назло, подлизывается ко мне, не
отстает от меня ни на шаг.
Сегодня в полдень у нашего дома остановился эки
паж. Я узнала экипаж Абдюррахимапаши. Длинно
усый адъютант распахнул калитку, и во двор с важ
ностью принцессы, в окружении уличных мальчишек
вошла Надидэ. Вся улица переполошилась, окна со
седних домов украсились женскими головами.
Надидэханым привезла мне записку от своей стар
шей сестры:
1
«Муаллимеханым
, наш отец, пашаэфенди, наша
мама и ваша покорная слуга просим вас пожаловать
сегодня к нам. Вас доставит экипаж, который переда
ем в полное ваше распоряжение».
Я сразу догадалась, что им нужно: они хотят и
мне, как другим учительницам, пустить пыль в глаза
своей роскошью и богатством. Сначала я хотела хо
лодно поблагодарить за столь «высокую честь» и ото
слать назад маленькую госпожу, адъютанта и экипаж.
Но потом передумала. Во мне вдруг проснулось же
лание дать хороший урок этим заносчивым аристо
кратамнуворишам. Мне приходилось видеть в Стам
буле более важных и высокопоставленных пашей. Для
Чалыкушу не было больше наслаждения, чем сорвать
фальшивую маску, обнажить их ничтожество и ник
чемность, которые скрывались под величественной
осанкой. Что делать, такой уж мне суждено было ро
диться. Я не очень плохая и люблю бесхитростных,
простодушных людей. Но я всегда беспощадна к тем,
кто хвастается своим богатством, кичится благород
ным происхождением, важничает. Два года я жила ти
хо и спокойно, поэтому сегодня у меня было право
немного «развлечься».
На этот раз, вопреки своему обыкновению, я оде
лась очень изящно, хотя и просто. Меня выручил тем
1
М у а л л и м е — учительница.
304
носиний костюм, привезенный некогда дядей Азизом
из Парижа.
Надидэ пришлось долго ждать внизу. Еще в Б... я
вырезала из какогото европейского журнала женскую
головку с модной прической. Приколов картинку к
раме зеркала, я приложила все свое искусство и уме
ние, чтобы сделать себе точно такую прическу. Полу
чилось очень замысловато и экстравагантно. Но что
мне до этого? Сегодня я, как актриса, должна думать
только о том, чтобы произвести впечатление на всех
этих провинциальных красоток.
Я заставила ждать внизу маленькую госпожу не
только потому, что мне надо было одеться. В темной,
бедно обставленной комнате мне хотелось также рас
смотреть в зеркале улыбающееся лицо молодой де
вушки. Я застенчиво, даже както стыдливо смотрела
на себя, словно на постороннюю. Мой дневник никто
никогда не прочтет! Так почему же не описать всего?..
Девушка казалась мне хорошенькой. Я внимательно
приглядывалась и находила, что именно такая красота
повергает людей в изумление. На меня смотрели ка
кието новые глаза; не те веселые, беззаботные глаза
Чалыкушу, которую я знала по Стамбулу. У той были
светлоголубые и, казалось, состояли из золотой пы
ли, пляшущей в прозрачном свете. А в этих светилась
черная горечь — следы одиноких и тоскливых ночей,
усталости, задумчивости и грусти. Когда эти глаза не
смеются, они кажутся большими и глубокими, как
живое страдание. Но стоит им заискриться смехом,
они уменьшаются, свет перестает в них вмещаться,
кажется, что по щекам рассыпаются маленькие брил
лианты.
Какие красивые, какие тонкие черты лица! На кар
тинах такие лица трогают до слез. Даже в его недостат
ках мне виделась какаято прелесть. В Текирдаге муж
тетки Айше часто говорил: «Феридэ, твои брови похо
жи на твою речь: начинаются красивокрасиво, тонко
тонко, но потом сбиваются с пути...» Я пригляделась
305
к ним сейчас: изогнутые стрелы тянулись к самым вис
кам. Верхняя губа была немного коротка и слегка об
нажала ряд зубов. Казалось, я всегда чутьчуть улыба
юсь. Недаром Реджебэфенди говорил, что я и после
смерти не перестану смеяться.
Я слышала, как Надидэ нетерпеливо расхаживала
внизу, постукивая каблучками, но не могла оторвать
ся от зеркала.
Сколько мучений, сколько неприятностей достав
ляли мне прозвища: в Б... — Шелкопряд, здесь в Ч... —
Гюльбешекер. Но сейчас я не стыдилась называть эти
ми именами девушку, которая смотрела на меня в зер
кале, существо юное, свежее, как апрельская роза, усы
панная капельками росы, с лицом ясным, как утренний
свет. Оглядевшись по сторонам, словно боясь, как бы
меня не увидели, я припала к зеркалу. Мне хотелось
поцеловать себя, свои глаза, щеки, подбородок. Сердце
мое почемуто забилось, влажные губы дрожали. Но
увы!.. Зеркало ведь тоже придумали мужчины. Чело
век ни за что не сможет поцеловать свои волосы, глаза.
И сколько бы он ни старался, ему удастся коснуться
только своих губ.
Боже, что я пишу? Сестра Алекси говорила нам:
«Поповская ряса делает человека ханжой». Может быть,
кокетливо убранная головка и женщину делает кокет
кой? Какие глупости, какие неприличные вещи! И это
школьная учительница!
Как уже я сказала, после двух лет смиренной жиз
ни у меня было право немного развлечься сегодня.
Увидев в гостиной женщин, которые при моем по
явлении приняли неестественные позы, словно начи
нающие актрисы, я улыбнулась и подумала про себя:
«Ничего, потерпите немного, сейчас вы узнаете меня...»
Как они были поражены, когда я не поцеловала, как
другие, подол платья у госпожи и молодых барышень,
а ограничилась лишь простым непринужденным покло
ном. Все переглядывались. Пожилая гречанка, доволь
но вульгарно одетая, — мне думается, какаянибудь гу
306
вернантка с Бейоглу1, — нацепила на нос очки в золо
той оправе и окинула меня взглядом с головы до ног.
Моя манера держаться, мои жесты были так есте
ственны и в моих словах было столько непринужден
ной уверенности, что вызвали в гостиной полное за
мешательство.
В комнате не было ни одного изящного предмета,
говорящего о хорошем вкусе хозяев. Дом походил на
мануфактурную лавку, набитую всевозможными до
рогими вещами, для того чтобы изумлять и поражать
бедных, бесхитростных женщин Ч...
Действуя свободно, дерзко, смело, я постоянно
овладевала вниманием всех присутствующих и поста
вила самих хозяек в положение неискушенных, неук
люжих гостей. Разыгрывая эту грубую, смешную ко
медию, я старалась не нарушить естественности, дабы
никто не понял, что это игра. Я дала понять, что мне
не нравится все, что они показывают, говорят и дела
ют. Мне хотелось раздразнить их, чтобы они как мож
но глубже почувствовали свое ничтожество и неве
жество. Когда старшая дочь паши показывала мне
картины, я деликатно, но недвусмысленно назвала все
мазней; а потом, заметив в углу крошечную миниа
тюру, спросила, почему это произведение искусст
ва, единственно ценная вещь в гостиной, так далеко
упрятана? Короче говоря, я не одобрила ни одной без
делушки. Я критиковала буквально все. Особенно им
досталось во время ужина. Кто знает, у скольких дам
за этим великолепным столом застревал в горле ку
сок; сколько гостей растерянно вертели ножи и вилки,
не умея ими пользоваться; сколько несчастных были
вынуждены отказаться от лакомого блюда, так как не
знали, как его есть, как положить себе на тарелку.
Сегодня я отомстила всем. У меня были такие изящ
ные, уверенные движения, что дамы не могли сдержать
1
Б е й о г л у — аристократический квартал в Стамбуле.
307
изумления и все время исподтишка поглядывали в мою
сторону. Я изредка тоже посматривала на окружающих.
Но от этих взглядов вилки в их руках дрожали. Гости
и хозяева давились и захлебывались. Особенно осрами
лась гувернантка с Бейоглу. Она, видимо, считала себя
во много раз воспитаннее и образованнее всех этих не
искушенных, невежественных женщин и хвасталась пе
ред ними своим потешным французским языком. По
скольку я учительница, то она решила, что мы коллеги,
и сочла своим профессиональным долгом помериться
со мной силами. Ну и задала я ей жару! Она попыталась
было спастись.
— Я плохо говорю потурецки, — сказала она мне.
— Это ничего, мадемуазель, поговорим пофран
цузски... — ответила я.
Гречанка стала говорить на французском языке.
И тут я высмеяла ее.
Словом, маленькая незаметная учительница началь
ной школы исчезла. Я снова превратилась в Чалыкушу,
отчаянную, язвительную, безжалостную, которая дово
дила до слез самых сладкоречивых учительниц пансио
на «Dames de Sion».
Мы спорили с гувернанткой о правилах этикета.
Она тут же запуталась. Ей не хватало знаний фран
цузского языка, и в конце концов она решила меня
«уничтожить».
— А всетаки мне приходилось бывать в самом выс
шем обществе. Я все видела своими глазами...
Я насмешливо поглядела на нее и сказала:
— Да, но бывать — этого недостаточно. Человек
должен жить в этом обществе естественной жизнью!
Выпад, надо сознаться, был лишен деликатности.
Бедняжка изменилась в лице и поспешила убраться,
сославшись на то, что она должна заниматься с одним
из маленьких наследников паши.
Хозяйка дома, ее дочери превратились в ягнят. Без
образная маска надменности и высокомерия слетела;
женщины стали похожи на самих себя. И, откровенно
308
говоря, это были совсем неплохие люди. Тогда и я
приняла облик простой школьной учительницы, кото
рая понимает свое положение и сознает его незначи
тельность.
Ханымэфенди и молодые барышни искренне про
сили, чтобы я почаще навещала их дом.
Я ответила:
— Иногда я буду вас беспокоить, нечасто, конечно.
Иначе люди подумают, что мне от вас чтонибудь надо.
Ханымэфенди интересовалась моим происхожде
нием, вызывая всячески на откровенность.
Я сказала, что родители мои из знатной семьи, но
попали в бедственное положение.
— Ханым, дочь моя, — растрогалась хозяйка, — вы
такая красивая, у вас столько достоинств! Вы можете
стать невестой человека из очень благородной семьи.
— Может быть, ханымэфенди, и существует та
кой человек, который хотел бы на мне жениться... Но
я предпочитаю зарабатывать на жизнь собственным
трудом. Ведь в этом нет ничего зазорного.
— А что бы вы сказали, если бы вас захотела удо
черить очень приличная семья?
— Я, конечно, благодарю за честь, которой вы ме
ня удостаиваете, но думаю, что не соглашусь.
Намерения хозяек дома я поняла только потом,
когда выяснилось, что они пригласили меня не только
для того, чтобы похвастаться своим богатством и пус
тить пыль в глаза.
Неожиданно старшей дочери захотелось показать
мне сад. Он напоминал гостиную. Каких только не
было тут цветов, деревьев, трав, кустов. На каждом
шагу попадались цветочные горшки. И вот в неболь
шом искусственном лесочке, меж низкорослых моло
деньких сосен...
Впрочем, чтобы все было понятно, я вынуждена вер
нуться к случаю, который произошел недели две назад.
По соседству со школьным садом, где ученицы бе
гают во время перемены, расположен огромный ви
309
ноградник. Детвора растащила плетень, и теперь наш
сад и виноградник представляют собой единое целое.
В этом винограднике работало несколько батраков в
красных повязках на голове. Во время перемен я на
блюдала, как несчастные, обливаясь потом, ковыряют
землю мотыгами.
В тот день, о котором идет речь, я обратила вни
мание на молодого рабочего, который трудился вместе
со всеми. Он был одет, как и остальные, но лицо, весь
облик молодого человека выделяли его среди окружа
ющих. Сквозь загар просвечивала благородная блед
ность, глаза светились какимто особенным блеском.
Больше всего меня поразили его руки — маленькие,
изящные, как у женщины. Так как он, в отличие от
остальных, был молод, мне неудобно было подходить
к нему. Но юноша сам приблизился ко мне, сказал,
что его мучает жажда, и попросил послать когони
будь из школьниц за водой.
Не выношу женщинханжей, которые бегают даже
от петуха. Я не стала стесняться молодого человека
(какникак я школьная учительница) и сказала:
— Хорошо, сынок, погоди немного, сейчас схожу
сама.
А про себя подумала: «Уверена, он из благородной
семьи, которая впала в нищету».
Молодой рабочий был и застенчив, и в то же вре
мя смел. Разговаривая со мной, он заикался от сму
щения. Но, с другой стороны, задавал все время очень
странные вопросы: «Дешева ли здесь жизнь?.. Суровая
ли зима?.. Много ли в Ч... яблок и груш?..» Молодой
человек назвался приезжим.
Когда он пил воду, я думала посмеиваясь: «Бедня
га, наверно, придурковат...»
Этих подробностей достаточно, чтобы понять мое
удивление, когда в саду паши, среди несчастных дере
вьев, которым выпала оскорбительная честь изобра
жать сосновый лес, я столкнулась с тем самым бедным
рабочим. Но сейчас он выглядел совсем иначе. Это был
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]