Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Королек – птичка певчая
.pdf
— Милый доктор, я сама себя спрашиваю, куда
мне ехать? Но ясно одно: ехать надо. Не могу же я
оставаться у вас до бесконечности... Не так ли? Вы
оказали мне помощь в самую трудную минуту жизни.
Я этого никогда не забуду. Но...
— Нечего болтать, девчонка. Мы с тобой стали при
1
ятелямичавушами
. Вот и все. Брось молоть ерунду!
Хайруллахбей потрепал меня по щеке.
Я продолжала настаивать:
— Докторбей, остаться здесь — большая милость
для меня. Уверяю, рядом с вами я очень счастлива.
Но сколько можно быть обузой для вас. Вы очень
гуманны, самоотверженны...
Доктор разлохматил мои короткие волосы и при
нялся опять передразнивать меня. Он вытянул губы
дудочкой, втянул щеки и запищал тоненьким голоском:
— Гуманность, самоотверженность!.. Мы что, тра
гедию здесь с тобой играем, сумасшедшая девчонка?!
Не понимаешь, что ли? Плевал я на гуманность и
самоотверженность! Я всегда жил ради собственного
удовольствия и за тобой ухаживал ради собственного
удовольствия. Стал бы я смотреть на твою физионо
мию, если бы ты мне не нравилась! Услышишь, что я
кинулся с минарета, — не верь. Тем, кто скажет, будто
я совершил самоотверженный поступок, можешь воз
разить: «Откуда вам известно, какое удовольствие по
лучил этот старикашкаэгоист!» У Мольера есть один
герой, очень мне нравится. Человека колотят палками,
ему ктото приходит на помощь, но этот герой гонит
всех и кричит: «Продолжайте, сударь, свое дело. Гос
поди, господи!.. Может, мне нравятся побои!» Оставим
болтовню. Если к моему возвращению твои комнаты
не будут приведены в порядок, горе тебе, пеняй на
себя. Клянусь Аллахом, у меня есть знакомый молодой
сторож — настоящая дубина; я позову его и насильно
1
Ч а в у ш — сержант, унтерофицер.
381
выдам тебя за него замуж. Понятно, какое наказание
тебя ждет?
Я знала, что Хайруллахбей сейчас начнет, как обыч
но, непристойно шутить, и тотчас убежала.
Хайруллахбей стал для меня настоящим отцом и
хорошим другом. В его доме я не чувствую себя чу
жой, даже бываю счастлива, насколько может быть
счастлива девушка, у которой, как у меня, разбито
сердце, искалечена жизнь. Я придумываю себе тысячи
всевозможных дел, помогаю старой кормилице Хай
руллахабея, копаюсь в саду, прибираю дом, просмат
риваю счета доктора, готовлю обед и так далее и тому
подобное.
Что я буду делать, если уеду отсюда? Ведь я теперь
инвалид. Правда, здоровье постепенно восстанавлива
ется, но я чувствую: чтото во мне надломилось. У меня
никогда уже не будет прежней силы, прежнего опти
мизма, и мир не будет казаться мне таким счастливым.
Настроение часто меняется. Смеясь, я начинаю пла
кать, плача — смеюсь. Вчера вечером я была очень ве
села. Ложась спать, чувствовала себя совсем счастли
вой, а под утро, когда было еще темно, проснулась в
слезах. Почему я плакала? Не знаю. Мне казалось, буд
то этой ночью я обошла все дома на свете, собрала все
горести и печали и наполнила ими свое сердце. Объ
ятая такой беспричинной, необъяснимой тоской, я дро
жала, всхлипывая: «Мамочка! Мамочка моя!» — и за
жимала рот, чтобы не закричать.
Неожиданно изза двери раздался голос Хайрулла
хабея:
— Феридэ, это ты? Что с тобой, дочь моя?
Старый доктор со свечой в руках вошел в комнату
и, не спрашивая, почему я плачу, принялся утешать
меня самыми обыкновенными, даже бессмысленными
ласковыми словами:
— Все это ерунда, дочь моя. Чепуха. Обыкновенный
нервный припадок. Пройдет, дитя мое. Ах, дочь моя...
382
Меня трясло, я всхлипывала, широко раскрывала
рот, словно подавившийся птенец. По щекам текли
слезы.
Доктор повернулся к окну и в темноте погрозил
комуто кулаком:
— Да покарает тебя Аллах! Сделал несчастной та
кую замечательную девушку!
Что же я буду делать одна в часы подобных при
ступов тоски и отчаяния? Ну да что там... Зачем ду
мать об этом сейчас? Этот месяц, а может быть, даже
больше доктор не оставит меня одну.
Поместье Аладжакая, 10 сентября
Вот уже с неделю я в Аладжакая. Дней десять тому
назад доктор Хайруллахбей сказал:
— Феридэ, у меня есть поместье в Аладжакая, я
давно не бывал там. Не годится оставлять хозяйство
без присмотра. Недели через две я отвезу тебя туда.
Перемена климата пойдет на пользу твоему здоровью.
Развлечешься немного. А то ведь скоро начнутся за
нятия, снова запрешься в школе на целый год.
Я ответила:
— Докторбей, я очень люблю свежий воздух, но
ведь до начала занятий остались считаные дни. Не
знаю, как быть...
Доктор сердито пожал плечами:
— Милая, я же не спрашиваю, поедешь ты или
нет. Твое мнение меня не интересует. Я сказал: отвезу
тебя в Аладжакая. Чего вмешиваешься в дела меди
цины. А то напишу рапорт и увезу насильно. Быстро
собирайся. Возьми дветри смены белья и несколько
книг из библиотеки.
Хайруллахбей командовал мной, как школьницей.
Наверно, болезнь сломила мою волю, я не могла про
тивиться. Впрочем, я и не жалуюсь. Мне даже нравит
ся повиноваться.
Усадьба доктора запущена. Но какое это чудное ме
сто! Говорят, здесь даже зима напоминает весну. Осо
383
бенно восхитительны скалистые холмы. Я не могу на
любоваться ими. Они, как хамелеон, меняют цвет в
зависимости от того, какая погода — пасмурная или
солнечная, утро ли это, полдень или вечер. И кажутся
они то малиновыми или красными, то розовыми или
фиолетовыми, то белыми или даже черными. Потому
1
и местечко назвали Аладжакая
.
Хозяйство увлекло меня больше, чем я могла
предположить. Вместе с работниками дою коров, объ
езжаю окрестные рощи верхом на Дюльдюле, кото
рый стал уже моим верным другом. Словом, это та
самая жизнь на вольном воздухе, о которой я так
мечтала.
И всетаки на сердце у меня неспокойно. Через
несколько дней начинаются занятия. Мне необходимо
быть в школе, привести в порядок здание. А Хайрул
лахбей и слушать ничего не хочет. По вечерам он
заставляет меня читать романы, при этом ворчит:
— Какие бессвязные, глупые слова! Кошмар! Но
в твоих устах даже это звучит приятно.
Вчера вечером я опять читала какуюто книгу. По
падались бесстыдные слова. Я конфузилась, на ходу
заменяла их или пропускала целые предложения.
Хайруллахабея очень веселило мое смущение, он
громко хохотал, так что дрожал потолок.
Вдруг во дворе залаяли собаки. Мы открыли окно.
В ворота усадьбы въезжал всадник.
— Кто это? — окликнул Хайруллахбей.
Раздался голос онбаши:
— Свои...
Странно, зачем онбаши прискакал в такой поздний
час из города?
— Да будет угодно Аллаху, все к добру, — сказал
доктор. — Я спущусь вниз, узнаю, в чем дело, крошка.
Если задержусь, ложись.
1
А л а д ж а к а я — буквально: Пестрые скалы.
384
Хайруллахбей около часу разговаривал с онбаши.
Когда он поднялся наверх, лицо у него было красное,
брови насуплены.
— Зачем приехал онбаши? — поинтересовалась я.
Доктор чуть ли не зарычал на меня:
— Я ведь сказал: ступай ложись! Тебе что за дело?
Эти девчонки просто спятили... Какое безобразие! Это
касается только меня.
Я хорошо уже изучила характер Хайруллахабея.
Противоречить ему в такие минуты было бесполезно.
Пришлось взять подсвечник и отправиться к себе. Так
я и сделала.
Проснувшись на следующий день, я узнала, что
Хайруллахбей уехал спозаранку в город по важному
делу и велел передать, чтобы я не беспокоилась, если
он сегодня не вернется.
Очевидно, известие, которое привез онбаши, силь
но встревожило доктора.
Днем, прибирая комнату, я наткнулась на обрывок
конверта с министерским штампом и подняла его. Мне
удалось прочесть: «Кушадасы. Школа. Для мюд...» Оче
видно, конверт предназначался мне. Этот клочок заста
вил меня глубоко задуматься. Вероятно, вечером онбаши
привез письмо. Но почему Хайруллахбей утаил его от
меня? Какое он имел право скрыть официальное письмо,
адресованное мне? Невероятно! А может, я ошибаюсь.
Конверт мог попасть между книгами и приехать со мной
из Кушадасы.
Кушадасы, 25 сентября
Как всетаки правы те, кто говорит, что жизнь —
это пакостная вещь.
Описываю на последней страничке дневника по
следнее событие, как оно было. От себя не хочу до
бавлять ни слова протеста, ни капли слез.
Хайруллахбей заставил меня ждать в поместье два
дня. На третий день, под вечер, мое беспокойство до
385
стигло предела. Я твердо решила: утром отправляюсь
на повозке в Кушадасы. Но когда я встала на другой
день, мне сказали, что доктор вернулся.
Не помню, чтобы спокойный, хладнокровный Хай
руллахбей выглядел еще когданибудь таким угне
тенным и усталым. Поцеловав меня, как всегда, в во
лосы, он внимательно глянул в лицо и сказал:
— Эх, да покарает их Аллах! Будь они неладны!..
Я чувствовала, над моей головой нависла новая опас
ность, но не решалась ничего спрашивать.
Хайруллахбей долго расхаживал по комнате, заду
мавшись, сунув руки в карманы. Наконец он остановил
ся передо мной, положил руки мне на плечи и сказал:
— Крошка, ты чтото знаешь...
— Нет, докторбей.
— Знаешь... Во всяком случае, чувствуешь нелад
ное. Ты хочешь чтото спросить у меня?
Охваченная тревогой, я грустно ответила:
— Нет, докторбей, я ничего не знаю. Но вижу: вы
расстроены чемто, мучаетесь. У вас беда. Вы мой по
кровитель, даже отец. Значит, ваше горе — мое горе.
Что случилось?
— Феридэ, дочь моя, чувствуешь ли ты себя до
статочно сильной?
Любопытство во мне взяло верх над страхом. Ста
раясь казаться спокойной, я ответила:
— В моей стойкости вы могли не раз убедиться,
докторбей. Говорите!
— Возьми в руки это перо, Феридэ, и пиши то, что
я скажу. Доверься старому другу...
С паузами, словно еще раз все взвешивая и обду
мывая, Хайруллахбей продиктовал мне следующее:
«Глубокоуважаемому правлению совета образова
ния города Кушадасы.
Состояние здоровья не позволяет мне продолжать
педагогическую деятельность. Прошу отстранить ме
ня от должности заведующей женским рушдие города
Кушадасы».
386
— А теперь, дочь моя, — продолжал доктор, — ни о
чем не думай, ничего не спрашивай, подпишись внизу
и дай мне эту бумагу. У тебя дрожат руки, Феридэ? Ты
боишься посмотреть мне в лицо? Тем лучше, дочь моя,
тем лучше... Ведь если ты глянешь на меня своими чис
тыми глазами, мне будет стыдно. Произошло нечто не
обычное. Ты не догадываешься? Так слушай меня, Фе
ридэ. Но если ты начнешь волноваться и расстраивать
ся, я буду вынужден замолчать. Ты должна знать все.
Думаешь, за три года самостоятельной жизни ты рас
познала людей? Ошибаешься. Я почти шесть десятков
лет живу на этом свете — и то не могу их понять.
Сколько мерзости мне пришлось видеть на своем веку,
но такое никак не укладывается у меня в голове!..
Есть ли вещь в мире чище и прекраснее, чем наша
дружба? Неделями я выхаживал тебя, словно родную
дочь. А знаешь, что про нас думают, что про нас болта
ют? Нет, ты не можешь себе этого представить! Гово
рят, будто я твой возлюбленный. Не закрывай лицо
руками! Держи выше голову! Посмотри мне в глаза!
Лица закрывают те, у кого совесть нечиста. Разве в на
ших отношениях есть чтонибудь постыдное?..
Слушай, Феридэ, слушай до конца. Эта гнусная кле
вета родилась в вашей школе. Ее распустили твои кол
легиучительницы. Причина ясна: почему директрисой
назначили какуюто Феридэ, а не их? Полгода назад,
ничего тебе не говоря, я ходатайствовал о твоем по
вышении и написал письмо в Измир своему приятелю
дефтердару, желая оказать тебе маленькую услугу. Но
мое действие лишь подлило масло в огонь. Клевета тле
ла, как угли, и разгоралась в течение многих месяцев.
Дело дошло до совета образования, до ушей самого кай
1
макама
. В канцеляриях принялись строчить простран
ные официальные бумаги, произвели расследование.
Дирекция отдела образования вилайета занялась изуче
1
Каймакам — начальник уезда.
387
нием твоей биографии и обнаружила в ней много тем
ных пятен. Твой отъезд из Стамбула, а затем из цент
рального рушдие Б..., где ты подала в отставку, они рас
ценили как подозрительное бегство. Два с половиной
года тому назад неизвестная рука оказала тебе помощь.
Ты продвигалась по служебной лестнице с невиданной
в министерстве образования скоростью и от сельской
учительницы поднялась до преподавателя женского пе
дагогического училища. Затем опять таинственная от
ставка. Ты уезжаешь в другой город, но и там тебе уда
ется продержаться недолго. Запросили совет образова
ния Ч... Я прочел ответ, словно яду глотнул. Если бы
ты знала, Феридэ... Будто ты там... Нетнет, не могу по
вторить. Мой бесцеремонный солдатский язык не пово
рачивается, чтобы произнести слова, которые так легко
вылились изпод пера этих воспитанных, высокообра
зованных, культурных людей. Ты знаешь меня, я че
ловек грубый, невыдержанный, могу ругаться как угод
но... Короче говоря, Феридэ, мне это напомнило охот
ничьих псов, загоняющих раненую лань. Вот так и тебя
загнали...
Твой самый невинный поступок расценивался как
нечто ужасное и в протоколах, следственных бумагах
оборачивался против тебя. Когда ктонибудь из уче
ниц заболевал, ты приглашала в школу меня. Когда
умирала наша крошка, ты прижалась своей бедной го
ловкой к моему плечу. А потом заболела сама, и я
часами сидел у твоей постели. Во всем этом они усмот
рели преступление. Они возмущаются нашим бес
стыдством, считают, что мы насмеялись над нравами,
обычаями, честью и целомудрием этого края, плюем
на людей, которые нас окружают. Мы якобы говорили
всем, что ты больна, а сами под ручку разгуливали по
полю, катались на молотилке. Возмущаются, что ты
прогуливала лошадь в моем саду, вместо того чтобы
подготавливать школу к занятиям. А теперь еще го
ворят: «Мало того, они уединились в загородном име
нии»...
388
Милая Феридэ, я рассказываю тебе все без прикрас,
напрямик. Можно обманывать и утешать тебя еще не
которое время, разрушая постепенно одну за другой все
твои надежды. Но я этого не сделал. Моя профессия,
мой жизненный опыт убедили меня: яд нужно глотать
сразу — человек или умирает, или остается жить.
А смешивать его с сиропом, пить по глоточку — это
скверная, отвратительная вещь. Сообщать о несчастье
потихоньку да помаленьку — все равно что резать че
ловека пилой...
Да, Феридэ, ты получила от жизни тяжелую оп
леуху. Будь ты одна, такой удар убил бы тебя. Поду
мать только, десятки людей обрушились на малень
кую, как птичка, девочку! Скажи спасибо, что случай
свел тебя со стариком, выброшенным на свалку. Часы
моей жизни вотвот пробьют двенадцать. Но ничего.
Для того чтобы помочь тебе, много времени не по
требуется. Лишь бы только удалось это сделать... Я не
пожалею дней, которые пропадут в этой бессмыс
ленной неразберихе. Не бойся, Феридэ, и это минет.
Ты молода. Не отчаивайся. Еще увидишь прекрас
ные дни.
Я хотел сам отнести твое прошение об отставке, но
теперь передумал. Нельзя оставлять тебя одну в таком
состоянии. В жизни детей иногда даже пустяки име
ют большое значение. А ну, Феридэ, выйдем на све
жий воздух. Давай займемся нашими овцами и коро
вами. Честное слово, животные лучше умеют ценить
оказанное им добро.
Старый доктор сунул в конверт мое прошение об
отставке и передал его онбаши. В этом клочке бумаги
заключалась не только частичка моей жизни, но и по
следнее утешение бедной Чалыкушу.
Господи, как тоскливо! Я оберегала свои мечты, как
наседка защищает птенцов от коршуна. Но надежды
мои рушились, все, кого я начинала любить, умирали.
Осенним вечером, три года назад умерли девичьи сны
Чалыкушу, а вместе с ними мечта о моих малышах.
389
Потом я потеряла Мунисэ; затем учениц; а я мечтала,
что они утешат мое одинокое сердце...
Так осенью по одному увядают и осыпаются лис
тья. Мне еще не исполнилось двадцати трех лет, мое
лицо и тело еще сохранили следы детства, а сердце
уже не горит, оно погасло вместе с гибелью моих до
рогих...
Три дня Хайруллахбей не отходил от меня ни на
шаг. Он не верил моему спокойствию и выдержке,
которыми я встретила новое несчастье. Даже ночью
он подходил к дверям моей комнаты и спрашивал:
— Феридэ, тебе чтонибудь надо? Если не спится,
я войду.
На третий день я поднялась очень рано. Было теп
лое ясное утро. Казалось, наступил май. Я надоила
молока для Хайруллахабея, приготовила завтрак.
Когда я, держа в руках поднос, вошла в его ком
нату, с веселой, можно сказать, счастливой улыбкой
на лице, доктор просиял:
— Браво, Феридэ! Как я рад! Не принимай близко
к сердцу. Неужели ты одна должна страдать за не
справедливости этого мира?
Я открыла окно, прибрала комнату и завела разго
вор о делах имения, о наших овцах, пастухах. Улыбка
не сходила с моего лица, а иногда я даже принималась
насвистывать, как прежде в пансионе.
Нельзя описать радость Хайруллахабея. Я видела,
что он доволен, и расходилась все больше и больше.
Наконец, решив, что время настало, я пододвинула
кресло доктора к окну, укрыла его колени пледом, а са
ма взобралась на подоконник.
— Мне надо с вами поговорить, доктор, — сказала я.
Хайруллахбей закрыл глаза рукой и ответил:
— Говори, только спустись вниз. А то, не дай Ал
лах, свалишься.
— Не волнуйтесь. Я свое детство провела на дере
вьях. Видите, как я спокойна?.. Вчера вечером я при
няла очень важное решение. Оно вам понравится.
390
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]