Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Королек – птичка певчая
.pdf
— Он прав. Я бы на его месте бросился в мо
ре. Такая физиономия только и годится что на корм
рыбам.
Кровь бросилась мне в лицо.
— А ято о вас думала совсем иначе, докторбей.
Что значит красота лица по сравнению с красотой ду
ши!
Хайруллахбей захохотал и принялся подшучивать
надо мной:
— Все это только слова, крошка. К человеку с та
кой рожей никто и подходить не будет. Особенно де
вушки твоего возраста...
И доктор пожал плечами, как бы подчеркивая уве
ренность в своей правоте.
Я запротестовала:
— Вы почти насильно украли мои тайны и теперь
немного знакомы с моей жизнью. У меня был краси
вый, даже очень красивый жених. Он обманул меня,
и я выбросила его из своего сердца. Я ненавижу его.
Хайруллахбей опять захохотал. Его голубые сме
ющиеся глазки с белесыми ресницами уставились на
меня, словно хотели проникнуть в самую глубину мо
ей души.
— Послушай, крошка. Это вовсе не так. Смотри в
глаза! Ну, говори, разве ты не любишь его?
— Я его ненавижу.
Доктор взял меня за подбородок и, продолжая при
стально смотреть в глаза, сказал:
— Ах, бедная крошка! Все эти годы ты сгораешь
изза него, горишь, как лучина. И тот скот страдает
вместе с тобой. Такой любви ему нигде не найти...
Я задыхалась от гнева:
— Какая страшная клевета! Откуда вы все это зна
ете?
— Припомни... Я понял это еще в тот день, когда мы
встретились с тобой в Зейнилер. Не пытайся скрыть.
Напрасный труд. Из детских глаз любовь брызжет, как
слезы...
361
Передо мной поплыли темные круги, в ушах зазве
нело, а доктор все говорил:
— Ты так отличаешься от всех. Ты такая чужая для
всех, ко всему. У тебя задумчивая, горькая улыбка, так
улыбаются только во сне. У меня сердце надрывается,
крошка. Ты и создана не так, как все. Рассказывают про
1
прекрасных пери
, рожденных от волшебного поцелуя
и вскормленных поцелуями. Это не выдумка. Подоб
ные существа есть и в действительности. Милая Фери
дэ, ты — одна из них. Ты создана любить и быть лю
бимой. Ах, сумасшедшая девчонка! Ты поступила так
опрометчиво. Тебе ни за что нельзя было бросать того
глупого парня. Ты непременно была бы счастлива.
Я залилась слезами и закричала, топая ногами:
— Зачем вы все это говорите? Чего вы от меня
хотите?
Тут доктор опомнился, стал меня утешать:
— Верно, крошка, ты права. Этого не надо было
тебе говорить. Ну и глупость я спорол! Прости меня,
крошка.
Но я была вне себя от злости и не могла смотреть
на доктора.
— Вот увидите! Я вам докажу, что не люблю его! —
и, хлопнув дверью, вышла.
Опять 25 февраля, ночь
Когда я принесла лампу Ихсанубею, он стоял оде
тый у окна и любовался багряным закатом на море.
Чтобы нарушить молчание, я сказала:
— Вероятно, вы соскучились по своей форме, эфен
дим...
Комната уже была окутана вечерними сумерками.
Казалось, полумрак придал Ихсанубею смелость. Он
покачал головой, грустно улыбнулся и впервые откро
венно заговорил о своем горе:
1
П е р и — фея, добрый дух, красавица.
362
— Вы сказали: «Форма», ханымэфенди?.. Да, те
перь надежда только на нее. Она сделала мое лицо та
ким, и только она может избавить меня от несчастья...
Я не поняла смысла его слов и удивленно смотре
ла на Ихсанабея. Он вздохнул и продолжал:
— Все очень просто, Феридэханым. Нет ничего не
понятного. Я вернусь в действующую армию, и пусть
война доведет до конца дело, начатое гранатой... И я из
бавлюсь от...
Видно было, молодой майор глубоко страдает. В сво
ей искренности он так был похож на ребенка.
Я стояла к нему спиной и зажигала лампу, но по
сле этих слов я незаметно задула спичку и склонилась
над лампой, будто поправляю фитиль.
— Не говорите так, Ихсанбей. Если вы захотите,
вы можете обрести счастье... Женитесь на хорошей
девушке. Будет семья, дети, и все забудется.
Я стояла к нему спиной, но чувствовала, что он
попрежнему не смотрит на меня и продолжает любо
ваться вечерним морем.
— Если бы я не знал, какое у вас чистое сердце,
Феридэханым, то подумал бы, что вы смеетесь надо
мной. Кому я нужен с таким лицом? В те дни, когда
на меня можно было по крайней мере смотреть без
смеха, я и то не понравился одной девушке. А теперь
такой урод...
Ихсанбей не захотел дальше продолжать и, чуть
помолчав, добавил, стараясь взять себя в руки:
— Феридэханым, это все пустые слова. Простите,
нельзя ли зажечь лампу?
Я еще раз чиркнула спичкой, но рука моя никак
не могла дотянуться до фитиля. Уставившись в дро
жащее пламя спички, я задумчиво ждала, когда оно
погаснет. В комнате опять стало темно.
Я тихо сказала:
— Ихсанбей, прежде вы были гордым, самоуверен
ным. Ни пережитые неудачи, ни утраченные надежды не
сделали ваше сердце таким чутким, как сейчас. Прене
363
брегая карьерой, возможно даже рискуя жизнью, вы за
щитили молоденькую девушку, бедную учительницу на
чальной школы. Но тогда вы не были убиты горем, как
сегодня, зачем скрывать? Я понимаю ваши страдания!..
Почему бы теперь этой бедной учительнице начальной
школы не посвятить свою жизнь вашему счастью?
Раненый майор ответил срывающимся голосом:
— Феридэханым! Зачем вы даете повод к несбы
точным мечтам? Не делайте меня совсем несчастным!
Я решительно повернулась к нему, потупилась и ска
зала:
— Ихсанбей, прошу вас, женитесь на мне. При
мите меня... Вы увидите, я сделаю вас счастливым.
Мы будем счастливы с вами.
Мои глаза застилали слезы, и я не могла рассмот
реть в темноте лица майора. Ихсанбей поднес к гу
бам мою руку и робко поцеловал кончики пальцев.
Все кончено. Теперь уже никто не осмелится ска
зать, что я люблю его...
Кушадасы, 26 февраля
С того дня ты сделался для меня только чужим,
только врагом, Кямран. Я знала: мы никогда больше
не встретимся с тобой лицом к лицу, никогда не уви
димся на этом свете, не услышим голоса друг друга.
И всетаки я никак не могла вырвать из сердца ощу
щение того, что я твоя невеста. Что бы я ни говорила,
что бы ни делала, я смотрела на себя как на вещь,
принадлежащую тебе. Я не могла пересилить себя.
Да, к чему лгать? Несмотря на мою ненависть, воз
мущение, протест, несмотря на все пережитое мной, я
всетаки оставалась немножко твоей. Впервые я это
поняла сегодня утром, проснувшись невестой другого.
Да, невестой другого! Столько лет просыпаться твоей
невестой, а потом в один прекрасный день проснуться
невестой другого!.. Кямран, только этим утром я рас
сталась с тобой. И как рассталась... Точно несчастный
364
переселенец, у которого нет права увезти с собой до
рогие воспоминания, нет права в последний раз обер
нуться и посмотреть на то, что он оставляет за собой...
У меня был план: пойти сегодня утром с Ихсаномбе
ем в кабинет доктора и сообщить ему о нашей помолвке.
Мне казалось, для такого события будничный халат мед
сестры слишком прост и может огорчить моего жениха.
В саду росла тощая повилика. Я сделала из нее
букетик и приколола к груди.
В это утро я опять застала Ихсанабея одетым.
Увидев меня, он заулыбался, простодушно, как ребе
нок. Я подумала, что делать его счастливым с сегод
няшнего дня — мой долг.
Стараясь казаться веселой, я протянула ему свои
руки.
— Бонжур, Ихсанбей, — затем выдернула из бу
кетика несколько веточек и приколола к его мунди
ру. — Думаю, этой ночью вы спали спокойно?
— Чудесно. А вы?
— Радостно и безмятежно, как новорожденный.
— Почему же тогда вы такая бледная?
— И счастье может сделать человека бледным.
Мы замолчали.
Губы Ихсанабея были бесцветны, как молоко. Пос
ле короткой паузы он медленно заговорил, запинаясь,
нерешительно, стараясь сдержать дрожь в голосе:
— Феридэханым, я буду вам признателен до самой
смерти. Вы дали мне возможность пережить неповто
римую ночь, какой у меня не было даже в прежние
счастливые времена. Я вам только что солгал. Сегодня
я не спал до самого утра. Мне все время слышались
ваши слова: «Прошу вас, женитесь на мне...» Я не со
мкнул глаз, потому что нельзя было терять ни одной
минуты этой единственной, счастливой ночи, когда я
был вашим женихом. Благодарю вас. Я не забуду этого
до конца своих дней.
Я взглянула на Ихсанабея и сказала:
365
— Я сделаю вас навеки счастливым.
Молодой человек был взволнован. Он хотел взять
мои руки, но не осмелился. Нежным, ласкающим го
лосом, словно обращаясь к больному ребенку, он ска
зал мне:
— Нет, Феридэханым, я знаю, что у сегодняшней
ночи не может быть «завтра». Я был так счастлив. И все
таки через несколько часов я уеду, расстанусь с вами.
— Почему же, Ихсанбей? Вы отвергаете меня?..
Это нехорошо. Обнадежить и потом уехать. Разве так
можно?
Офицер прислонился спиной к стенке, закрыл гла
за и глубоко вздохнул.
— Ах этот голос... — Он вздрогнул и почти сурово
произнес: — Еще немного усилий, и сострадание за
ставит вас думать, что вы действительно любите меня.
— Почему бы и нет, Ихсанбей? Раз я решила об
ручиться с вами, значит, на это есть причина.
Ихсанбей ответил с горькой иронией:
— Ну конечно, раз вы решили выйти за меня за
муж, значит, вы меня любите. Но я не хочу, чтобы вы
вот так меня любили... Неужели вы действительно до
пускаете возможность нашего брака, Феридэханым?
Я ничего не ответила.
— Феридэханым, неужели вы считаете меня та
ким низким человеком, который может принять ми
лостыню? Ведь в вашем отношении ко мне нет ниче
го, кроме жалости к несчастному калеке...
Я потупилась, охваченная беспредельной грустью:
— Вы правы. Мы оба несчастные люди. Я думала,
если соединить два горя, может получиться счастье...
Это была ошибка... — Я указала на саблю, висящую на
стене, и добавила: — У вас всетаки есть утешение,
как вы сказали — возвращение на фронт. А я женщи
на... Я более несчастна, чем вы...
Было холодное зимнее утро. Жених и невеста сто
яли друг против друга. У каждого на груди — букетик
366
из тоненьких веточек повилики, на губах — жалкие
улыбки, такие же жалкие, как эта тощая зелень. Но
через десять минут молодые люди расстались со сле
зами на глазах. Вот так несчастный старший брат про
щался с одинокой маленькой сестренкой.
Кушадасы, 2 апреля
Три дня тому назад нам вернули школу. После
пятимесячного перерыва начались занятия. Но к че
му? Уже конец года.
Весна. Классы наполнились ярким солнечным све
том. На стенах колышутся зеленые волнистые поло
сы — это «зайчики», отраженные зеркальной гладью
Средиземного моря. Ни у детей, ни у взрослых нет
желания работать.
Старшая учительница ни за что не хотела оста
ваться в Кушадасы. Месяц тому назад ее перевели в
другой город. На ее место назначили меня. Прежнюю
должность «старшей учительницы» упразднили, и те
перь я считаюсь «мюдюре». Но я не радуюсь, мои
коллегиучительницы начали на меня косо посматри
вать. Нельзя сказать, что они очень культурные и об
разованные люди, но всетаки надо уважать их воз
раст; у каждой за плечами, говоря языком чиновников
министерства образования, стаж в пятнадцать—два
дцать лет. Наверно, и я бы на их месте обиделась,
если бы в один прекрасный день надо мной поставили
маленькую девчонку, которая годится мне в дочери.
В начале марта Хайруллахабея перевели на пен
сию. Он человек богатый, в жалованье не нуждается.
Но это его огорчило.
— Сколько раз вот этой рукой я закрывал глаза
моим дорогим медвежатам. Я хотел, чтобы и мои гла
за закрыли они, чтобы они проводили меня в послед
ний путь. Не вышло...
Хайруллахбей всю молодость посвятил науке и
был поистине кладезь всевозможных знаний. В доме
у него хранилась огромная библиотека, хотя сам он
367
говорил, будто в мире нет ничего бесполезнее книг, и
утверждал, что и те, кто пишет книги, и те, кто их
читает, — остолопы, ничего не понимающие в жизни.
Вчера я пыталась сразить его убедительным доводом:
— Хорошо, но почему тогда вы сами так много
читаете и меня даже подстрекаете к этому?
Столь веский аргумент мог сбить с толку кого угод
но. Но Хайруллахбей ничуть не смутился, напротив,
даже расхохотался и ответил:
— Ты очень ловко заметила, крошка. Но кто тебя
заставляет верить мне?
Не понимаю этого старого доктора. Он в оппози
ции ко всему, что ему дорого. Я даже чувствую: бра
нясь, он любит меня больше, чем обычно.
Оставив службу, Хайруллахбей целые дни прово
дит дома за чтением книг. Иногда он надевает свои
сапожищи — память от армии, вешает через плечо, как
жандарм, винтовку, садится на Дюльдюля (это его лю
бимая серая лошадь) и ездит по деревням, лечит крес
тьян. Дома остаются его восьмидесятилетняя кормили
ца и старый садовник, которого он величает онбаши
1
Три дня назад доктор пригласил нас с Мунисэ в
гости. Настроение у него было чудесное. Я копалась
в его книгах, а он возился с Мунисэ, отдавая ей серь
езным тоном приказания. Я умирала со смеху, глядя
на них.
— А сейчас, — гремел доктор, — сыграем с тобой в
прятки. Только, чур, не прятаться в непроходимые ме
ста! Ты величиной с пальчик, залезешь куданибудь —
потом часами ищи тебя. А если вдруг тебе придется
долго меня искать, не удивляйся, — очевидно, я задре
мал гденибудь в укромном уголке.
Через несколько дней надену на Мунисэ чаршаф.
Ей исполняется четырнадцать лет. Ростом она уже с
меня. Моя малышка расцвела, как роза. У нее светло
.
1
Онбаши — ефрейтор, капрал.
368
рыжие, почти соломенные волосы, белое личико, тем
носиние глаза, которые меняют оттенок в зависимо
сти от освещения: утром они одни, вечером — другие.
Мунисэ похожа на сказочную пери, у которой, когда
она улыбается, на щеках распускаются розы, а если
плачет — из глаз струится жемчуг.
Хайруллахбей решительно возражает против чар
шафа. Я сама знаю, что девочка еще слишком мала. Но
что делать? Я боюсь. Коекто из знакомых говорит:
«Феридэханым, пора уже прятать Мунисэ от мужских
глаз, а то ты преждевременно станешь тещей».
На сердце у меня неспокойно. Я и радуюсь, и злюсь.
Недаром говорят, что тещи злы.
Вчера, когда мы возвращались из школы, я обратила
внимание на симпатичного школьника лет шестнадца
тисемнадцати, который шел по противоположной сто
роне. Мне показалось странным, что юноша посматри
вает на нас. Я украдкой взглянула на Мунисэ. И что
же я увидела! Противный рыжий скорпион исподтишка
дарил улыбки молодому человеку. Я была так пораже
на, что едва не лишилась чувств прямо на улице. Дер
нув негодницу за руку, я принялась ругать ее. Мунисэ
ни в чем не сознавалась, но, увидев, что я ни капли ей
не верю, притворно захныкала. Вот хитрая, ведь знает,
что я не переношу слез и могу сама разреветься.
Я сказала:
— Знаю, как тебя наказать! Я купила на базаре
темнозеленый шелк и начала шить тебе чаршаф.
Сегодня утром мы опять поссорились с Мунисэ из
за розового масла. Несколько месяцев назад я в разго
воре между прочим упомянула, что очень люблю ро
зовое масло. Через три дня старый доктор раздобыл
гдето маленький флакончик и принес мне. Я очень
экономно его расходую, трясусь над каждой каплей.
Но моя шалунья словно сошла с ума. Стоит ее на час
оставить дома одну, как все комнаты начинают благо
ухать. Я выговариваю ей, а она отказывается: «Не бра
ла, абаджиим, клянусь Аллахом!»
369
Кушадасы, 5 мая
Сегодня Мунисэ проснулась вялой, бледной, с крас
ными глазами. В школе меня ждало множество дел,
поэтому остаться дома было нельзя. Я попросила нашу
соседкустарушку присмотреть за больной и побежала
к доктору, чтобы попросить его зайти к нам. Но мне не
повезло: полчаса назад он уехал на своем Дюльдюле
в какуюто деревню.
Когда я вернулась домой, Мунисэ попрежнему ле
жала в постели. Соседка (большое ей спасибо) весь
день до самого вечера не отходила от моей девочки,
вязала у кровати чулок.
У Мунисэ был сильный насморк, голова ее горела
как в огне. Голос охрип, кашель усилился. Девочка
жаловалась, что ей трудно дышать. Я взяла ее за под
бородок, чтобы посмотреть горло, и вдруг ощутила
под пальцами плотную опухоль. Вокруг маленького
язычка был белый налет. От света лампы, которую я
держала у самого лица Мунисэ, у нее болели глаза.
Девочка посмеивалась над моей тревогой:
— Подумаешь, кашель!.. Что тут страшного, аба
джиим? В Зейнилер я тоже простужалась... Ты забыла?
Мунисэ была права. Разве она не кашляла в Зей
нилер после той ночи, когда мы нашли ее в снегу?..
Дети так часто простужаются. Что тут страшного?..
Одно меня сильно тревожило: я не могла посовето
ваться с доктором. Только что заходил онбаши и ска
зал, что его господин заночевал в деревне. Если Ал
лаху будет угодно, моя крошка к его возвращению
поправится.
Кушадасы, 18 июля
Сегодня утром я подсчитала: прошло ровно семь
десят три дня с тех пор, как я предала земле свою
девочку.
Постепенно я сживаюсь и с этим, начинаю привыкать
к тяжелой утрате. Чего только человек не вытерпит!
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]