Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Королек – птичка певчая
.pdf
Днем мы гуляли с моим старым доктором по пес
чаному берегу моря. Я подбирала перламутровые ра
кушки, плоские камешки и кидала их, чтобы они сколь
зили по воде.
Хайруллахбей радовался, точно ребенок. Его про
стодушные голубые глаза под белесыми ресницами ис
крились смехом.
— Ах, молодость! — восклицал он. — Слава Алла
ху, мы и это горе победили. Ты посмотри, к тебе воз
вращается твой прежний цвет лица, ты повеселела...
Я улыбнулась:
— Чему удивляться? Ведь у меня есть такой док
тор, как вы. Что же здесь неестественного?
Хайруллахбей медленно покачал головой:
— Нет, крошка, неестественно. Все это — и про
фессия доктора, и люди, и книги, и правда, и вер
ность — фантастика, нереальность. Надо плюнуть на
науку, раз мы не смогли спасти нашу маленькую де
вочку...
— Что же делать, докторбей? Не огорчайтесь... Как
захотел Аллах, так и случилось.
Доктор печально взглянул на меня.
— Моя бедная крошка, сказать, почему мне так
жалко тебя? Стоит случиться беде, как ты забываешь,
что сама нуждаешься в утешении, и принимаешься ус
покаивать других. Твои кротость и смирение до слез
трогают меня... — Доктор помолчал и добавил: — Я сам
становлюсь какимто никчемным, никудышным... На
верно, из ума выживаю. Ну, крошка, вставай, пойдем.
Мы возвращались домой пожелтевшими полями, на
которых работали крестьяне. Все они хорошо знали
доктора. Около копны пшеницы стояла пожилая жен
щина. Мы разговорились. Недавно Хайруллахбей вы
лечил ее внука. Старуха долго возносила благодарность
Аллаху, потом окликнула крепкого паренька, который
гонял волов на току под жарким июльским солнцем.
— Поди сюда, Хюсейн! Поцелуй руку своего благо
детеля. Если бы не доктор, ты бы сейчас лежал в земле.
371
Хайруллахбей погладил загорелую потную щеку
Хюсейна:
— Не надо, юноша, для меня поцелуй руки ничего
не значит. А нука, покатай нас...
Мы прыгнули на раму, которую тянули два силь
ных вола, и минут десять медленно плыли по желтым
волнам пшеничного моря.
Сегодня я уже в состоянии рассказать обо всем.
На следующее утро после того, как я в последний
раз сделала запись в дневнике, Мунисэ стало еще ху
же. Опухоль в горле уже мешала ей говорить. Бедная
девочка задыхалась, ей не хватало воздуха. Надо было
во что бы то ни стало вызвать доктора. Любого...
Я надела чаршаф, как вдруг появился Хайруллах
бей. Он осмотрел больную и сказал, что серьезного
ничего нет. Но лицо у него было угрюмое, глаза оза
боченные.
Я робко заметила, что мне не нравится выражение
его лица. Доктор пожал плечами и раздраженно ответил:
— К чему придираться? Я только что с дороги. Ехал
четыре часа... Умираю от усталости. Мало того, что я
вам служу, вы еще хотите заставить меня угодничать?
Я знала: когда Хайруллахубею приходилось иметь
дело с тяжелобольными, он всегда становился раздра
жительным и грубым.
Избегая смотреть мне в лицо, он распорядился:
— Быстро дай бумагу и перо. Особой необходимо
сти нет, но осторожность никогда не мешает. Пожалуй,
приглашу несколько врачей — своих приятелей.
В тот день все складывалось неудачно. С утра из
школы присылали уборщицу: туда прикатили два чле
на совета министерства образования и инспектор. Они
хотели поговорить со мной. Когда уборщица прибежа
ла в третий раз, я чуть ли не в шею прогнала ее.
Хайруллахбей рассердился на меня:
— Что тебе здесь надо? Иди на работу. И без тебя
смертельно устал. Мало у меня дел! Не хватало толь
372
ко с тобой нянчиться. А ну, живо! Надевай чаршаф —
и марш! Сидишь дома и меня с толку сбиваешь. А то
уйду, клянусь Аллахом!
Старый доктор говорил так сердито и решительно,
что невозможно было не повиноваться. Я не посмела
возразить и, обливаясь слезами под чадрой, пошла
в школу.
Если даже министерство образования одарит меня
всеми земными благами, все равно ему не рассчитать
ся за мою самоотверженность в тот день. Чиновники
ходили по классам, устраивали ученикам экзамены,
требовали их тетради, задавали самые неожиданные
вопросы.
В голове у меня был сумбур, не знаю, как я отве
чала на их вопросы. Было уже далеко за полдень, а
чиновники все не уходили. Наконец один из них об
ратил внимание на мой удрученный вид.
— Вы нездоровы, мюдюреханым? У вас такое огор
ченное лицо.
Нервы мои не выдержали, я потупилась, сжала на
груди руки, словно молила о пощаде, и сказала:
— Дома умирает ребенок...
Чиновники пожалели меня, принялись утешать
обычными бессмысленными словами и разрешили
уйти.
От школы до дома пять минут ходьбы. В тот день
я тащилась полчаса, если не больше. Все утро я му
чилась, страдала, рвалась к Мунисэ, а сейчас ноги не
шли домой. Я останавливалась и прислонялась к за
борам на пустых улицах, садилась на камни у источ
ников, как усталый путник.
В открытом окне нашего дома я увидела незнако
мых мужчин. Калитку мне отворил онбаши. Я боя
лась чтолибо спрашивать и глазами, всем своим ви
дом молила ничего мне не говорить.
Он встретил меня неожиданными словами:
— Бедная девочка больна... Но если Аллах захо
чет, он исцелит ее.
373
Раздался грохот: на лестничной площадке появил
ся Хайруллахбей. Грудь его была обнажена, голова
не покрыта, рукава засучены.
— Кто там, онбаши? — закричал он.
Я в изнеможении опустилась на ступеньку. В ка
менном дворике было темно. Разглядев наконец меня,
доктор растерянно спросил:
— Это ты, Феридэ? Отлично, дочь моя, отлично...
Он медленно спустился с лестницы и взял меня за
руки. На моем лице было написано, что я все знаю.
— Дочь моя, стисни зубы и крепись, — прерывистым
голосом сказал доктор. — Если Аллаху будет угодно, де
вочка поправится. Мы ввели сыворотку. Делаем все, что
в наших силах. Аллах велик. Нельзя терять надежду.
— Докторбей, позвольте мне взглянуть на нее...
— Не сейчас, Феридэ, подожди чуточку... Она толь
ко что забылась... Клянусь Аллахом, ничего не случи
лось. Честное слово... Девочка просто в забытьи, кля
нусь тебе!..
Я сказала спокойно и настойчиво:
— Мне непременно нужно ее увидеть! Вы не имее
те права, докторбей... — В моем голосе звучали слезы;
я перевела дыхание и добавила: — Я гораздо сильнее,
чем вы думаете. Не бойтесь, я не совершу глупость.
Хайруллахбей молча слушал меня, потом кивнул
головой и согласился:
— Хорошо, дочь моя, только не забывай: бесполез
ные причитания могут испугать больную.
Примирившись с неизбежностью, какой бы ужасной
она ни была, человек становится спокойным и покор
ным. Я прижалась виском к плечу Хайруллахабея и во
шла в комнату без волнения в сердце, без слез на глазах.
С тех пор прошло семьдесят три дня, длинных, как
семьдесят три года, а я помню каждую деталь, каждую
мелочь.
В комнате находились два молодых доктора, в рас
пахнутых халатах, с засученными рукавами, и пожи
лая женщина.
374
Солнце пробивалось сквозь листву деревьев, на
полняло комнату светом и жизнью. За окном слыша
лось щебетание птиц, стрекот кузнечиков. Вдали зали
вался граммофон. В комнате царил беспорядок. По
всюду стояли пузырьки, лежали пакеты ваты. По полу
были разбросаны вещи Мунисэ. У зеркала в вазе оди
ноко торчал букетик цветов, девочка нарвала их в саду
Хайруллахабея. На комоде я увидела горсточку раз
ноцветных камней и перламутровых ракушек, которые
она подобрала на берегу моря. Под стулом валялась
туфелька. На стене висел акварельный портрет моей
дорогой девочки, сделанный мной в Б... (на голове ве
нок из полевых цветов, в руках — Мазлум). На сто
ле — множество разных бус, лоскутки, еловые шишки,
открытка с изображением невесты в дуваке — словом,
всевозможные безделушки, дорогие ее сердцу.
Дней за десять до этого я купила Мунисэ настоя
щую никелированную кроватку, украсила ее кружева
ми, словно постельку для куклы. Ведь она была уже
взрослой девушкой, которая скоро наденет чаршаф!
Мунисэ лежала на этой белоснежной постели под
шелковым одеялом, бледная, как призрак. Голова ее
чуть склонилась набок. Казалось, она спала. Со спин
ки свешивалась пелерина ее темнозеленого чаршафа,
которую я еще не закончила. Наверху на полке сидела
кукла, купленная мною в Б... Краска на ней поблекла
от поцелуев моей крошки. Она смотрела на свою хо
зяйку широко раскрытыми, неподвижными голубыми
глазами.
Лицо моей девочки не выражало ни боли, ни мук.
В усталых складках около рта теплились последние при
знаки жизни. Губы, приоткрытые, словно для улыбки,
обнажали ряд жемчужных зубов. Бедняжка! Это краси
вое личико делало меня счастливой все время, начиная
с той минуты, когда я впервые увидела его в мрачной
школе Зейнилер.
Птицы попрежнему щебетали за окном. Граммо
фон продолжал наигрывать. Солнечные лучи пробива
375
лись сквозь листву деревьев и окрашивали бескровное
детское лицо в светлорозовый цвет, похожий на золо
тистую пыльцу, какая остается на пальцах, державших
за крылья бабочку. Солнце переливалось в рыжих ло
конах, упавших на лоб девочки.
Я не закричала, не забилась, не бросилась к ней.
Сомкнув руки вокруг шеи старого доктора, прижав
шись головой к его плечу, я, как зачарованная, с болью
в сердце, любовалась этой необыкновенной красотой.
Смерть осторожно подкрадывалась к моей крошке
и, стараясь не разбудить ее, нежно, как мать, целовала
в лоб и губы.
Врачи подошли к кровати. Один откинул край шел
кового одеяла и поднес шприц к обнаженной руке Му
нисэ.
Хайруллахбей повернулся боком, чтобы я не ви
дела всю эту процедуру.
— Одеколону, немного одеколону... — сказал моло
дой доктор.
Хайруллахбей кивнул головой на полку.
А птицы все щебетали и щебетали. Весело играл
граммофон.
Вдруг в комнате резко запахло розовым маслом.
Видимо, одеколон не нашли.
Розовое масло... Я сердилась и отнимала его у мо
ей девочки. Неужели в благодарность за то счастье,
которое она мне дарила, я, бессердечная, ревновала
к ее любимому запаху.
— Докторбей, вылейте весь флакон на постель... —
простонала я. — Моя крошка умрет спокойней, если
будет дышать этим ароматом.
Старый доктор гладил мои волосы и говорил:
— Ступай, Феридэ, ступай, дитя мое... Давай уйдем.
Я хотела в последний раз поцеловать Мунисэ. Но
не осмелилась. Девочка иногда целовала мои ладони.
Я тоже взяла ее голую руку и покрыла поцелуями
бедную сморщенную ладошку. Я благодарила девочку
за все добро, которое она сделала своей «абаджиим».
376
Больше я не видела Мунисэ. Меня увели, уложили
в постель и оставили одну.
Я дрожала, обливалась холодным потом. Острый
запах розового масла разливался по всему дому, вол
ной захлестывал меня, мешал дышать. Казалось, на
свете существуют только этот терпкий запах, этот не
яркий свет угасающего дня и щебетанье птиц. Часы
тянулись медленно, как годы. Наконец пришли су
мерки... Перед глазами стояла Мунисэ, одетая в лох
мотья, дрожащая от холода, как в ту темную вьюж
ную ночь, когда мы нашли ее у порога нашей школы
в Зейнилер. Я слышала, как она скребется в дверь и
стонет тоненьким голоском под завывание снежной
бури.
Не знаю, сколько прошло времени. Сильный свет
ослепил меня. Чьято рука тронула мои волосы, лоб.
Я приоткрыла глаза. Старый доктор со свечой в руках
наклонился к моему лицу. В его тусклых голубых гла
зах и на белесых ресницах дрожали слезы.
Я спросила как во сне:
— Который час? Все кончено, да?
Сказав это, я опять медленно погрузилась во тьму
черной, как в Зейнилер, ночи.
Очнувшись, я не поняла, где нахожусь. Незнакомая
комната, незнакомое окно... Попыталась приподняться.
Голова, словно чужая, упала на подушку. Я растерян
но огляделась и вдруг снова увидела голубые глаза
доктора.
— Узнаешь меня, Феридэ?
— А почему бы нет, докторбей?
— Слава Аллаху, слава Аллаху... Хорошо, что все
это осталось позади...
— Чтонибудь случилось, доктор?
— Для девушки твоего возраста это не страшно.
Ты немного заснула, дочь моя. Это не страшно...
— Сколько же я спала?
— Много, но это ничего... Семнадцать дней.
377
Спать семнадцать дней! Как странно! Свет беспо
коил меня, и я опять закрыла глаза. Забавно: вот это
сон! Я засмеялась какимто незнакомым смехом. Ка
залось, он исходил из чужой груди, срывался с чужих
губ. И опять заснула.
Я перенесла тяжелую форму нервной горячки. Хай
руллахбей перевез меня в свой дом и семнадцать дней
не отходил от моей постели. Впервые в жизни я болела
так серьезно.
Прошло еще около полутора месяцев, пока я не
окрепла окончательно. Целыми днями я валялась в
постели. После болезни у меня стали выпадать воло
сы. Однажды я попросила ножницы и обрезала косы.
Как приятно выздоравливать! Человеку кажется,
будто он только что родился. Его радуют любые пус
тяки. Он на все смотрит счастливыми глазами, словно
маленький ребенок на разноцветные игрушки. Бабоч
ка, бьющаяся о стекло, луч солнца, нарисовавший ра
дугу на краешке зеркала, легкий перезвон колокольчи
ков бредущего вдали стада — все это заставляло при
ятно замирать мое сердце.
Болезнь унесла всю горечь, скопившуюся в сердце
за последние три года. Я вспоминала свое прошлое, и
мне казалось, что оно принадлежит другому человеку,
так как не пробуждает в моей душе ни печали, ни
волнения. Время от времени я удивленно спрашивала
себя: «Может, это только отголоски какихто далеких
снов? Или я прочла все это в какомнибудь старом
романе?» Да, мне казалось, что вся эта грустная исто
рия только сон, а лиц, участвующих в ней, я когда
то видела на запыленных картинах с потускневшими
красками.
Хайруллахбей ухаживал за мной, как преданный
друг, и ни разу за это время не отлучался из дому. Он
рассказывал мне разные занимательные истории, чи
тал книги — словом, изо всех сил старался развлечь
меня. Представляю, как он, бедный, измучился.
378
— Ты только поднимись, окрепни... Клянусь Ал
лахом, если я даже не заболею, все равно ради твоего
удовольствия сошью себе батистовую рубашку и три
месяца проваляюсь в постели, буду перед тобой крив
ляться, жеманничать.
Иногда я впадала в забытье, похожее на сон. Сквозь
прозрачные веки солнечный свет казался розовым. Хай
руллахбей читал книгу или дремал в кресле у моего
изголовья. В такие минуты казалось, что душа моя от
деляется от тела и, как свет, как звук, несется в пустоте.
От страшной скорости в ушах свистит ветер. Куда, в
какие края я мчалась? Не знаю. Иногда, вздрогнув, я
просыпалась, замирая от страха, словно вотвот должна
была свалиться в пропасть. Мне чудилось, будто я толь
ко что вернулась из какихто далеких стран. Перед гла
зами плыли смутные, неясные очертания туманных об
лаков, которые неслись мне навстречу.
Позавчера я сказала Хайруллахубею:
— Дорогой доктор, я уже совсем здорова. Теперь
мы можем навестить ее.
Сначала он не соглашался, просил потерпеть еще
полмесяца или хотя бы неделю. Но капризам и упрям
ству больных противостоять невозможно, и в конце
концов мой старый друг сдался. Мы нарвали в саду два
больших букета цветов, собрали у моря много разно
цветных камешков (моя крошка их любила даже боль
ше, чем цветы).
Мунисэ похоронили на холме у берега Средиземно
го моря под таким же тоненьким, как она сама, кипа
рисом. Мы долго сидели у надгробного камня и впер
вые за все это время говорили о ней. Я хотела знать
все: как умирала моя девочка, как ее хоронили. Но Хай
руллахбей не стал рассказывать подробностей. Одно
только я узнала... Когда Мунисэ хоронили, имам спро
сил имя матери. Этого, конечно, никто не мог сказать.
Доктор, зная, что я ей заменяла мать, назвал меня. Так
имам предал девочку земле, произнеся в молитве: «Му
нисэ, дочь Феридэ...»
379
Кушадасы, 1 сентября
Сегодня утром Хайруллахбей сказал мне:
— Крошка, меня снова вызывают в деревню. Пору
чаю тебе моего Дюльдюля. У него на ноге рана. Пере
вязывай сама, ты ведь умеешь, не доверяй этому мед
ведю онбаши. Негодный старик, видимо, хочет, чтобы
лошадь, как и он, осталась без ноги. Дюльдюля пора
уже выводить на прогулки. После перевязки минут де
сять поводи его по саду. Если возможно, заставь его
даже побегать рысцой. Только немного. Понятно? Во
вторых, сегодня булочник Хуршидага должен прине
сти арендную плату. Кажется, двадцать восемь лир, что
ли... Примешь деньги от моего имени. Втретьих... Что
я еще хотел сказать? Совсем из ума выжил... Да, вспом
нил! Вели перенести мою библиотеку вниз. Я отдам
тебе ту комнатку с видом на море. Она гораздо прият
нее. Да и зимой там дует лодос, тебе будет теплее...
Настал момент сказать Хайруллахубею все, о чем
я уже давно думала:
— Дорогой доктор, за Дюльдюля не беспокойтесь.
Плату от булочника тоже приму. В остальном же на
добности нет. Мое пребывание у вас в доме и так
слишком затянулось. С вашего позволения я уеду.
Доктор уперся руками в бока и сердито, тоненьким
голосом, передразнил меня:
— Мое пребывание у вас в доме слишком затяну
лось... С вашего позволения я уеду... — затем, нахму
рившись, погрозил мне кулаком: — Что ты сказала?
Уедешь? А это ты видела? Я раздеру тебе рот до ушей,
будешь тогда улыбаться до самого светопреставления!
— Помилуйте, докторбей, я так долго живу у вас...
Хайруллахбей снова подбоченился.
— Хорошо, ваше превосходительство барышня. Вы
хотите уехать? Отлично. Ho qvo vadis?
1
Я ответила с улыбкой:
1
Куда идешь? (лат.).
380
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]