Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Королек – птичка певчая
.pdf
Мунисэ стыдливо кивнула:
— Да, это была я, ходжаным.
Я разрешила ей вернуться на место и приступила
к уроку. На душе у меня почемуто сделалось удиви
тельно светло и радостно. Казалось, сердце мое ощу
тило вдруг теплое дыхание весны. Глаза этой девочки
согрели меня, как согревает солнечный луч птенцов,
замерзающих в снегу. Дрожащая в холодном неуютном
гнезде, спрятав голову под крыло, слабая, больная Ча
лыкушу начала постепенно оживать, обретать преж
нюю жизнерадостность. Мои жесты и движения стали
более уверенными и даже чуть кокетливыми. В голосе
появились теплые, веселые нотки.
Во время уроков я невольно поворачивалась к Му
нисэ. Она тоже не спускала с меня глаз. Любуясь ее
жемчужными зубами, приятной улыбкой, темноголу
быми глазами, которые мне так хотелось поцеловать,
я впервые в жизни ощутила в своем сердце радость
материнской любви.
Ах, если бы у меня была такая малютка! Ведь мне
предстоит жить одной! Как жаль, что это неосущест
вимо.
От Хатиджеханым о Мунисэ мне удалось узнать
очень немногое. Оказывается, женщина, которую она на
зывала аба, была ее мачеха. Отец девочки прежде служил
чиновником в лесничестве. Его вторая жена была родом
из Зейнилер, потому, уйдя на пенсию, он обосновал
ся здесь. У жены были дом и участок земли; к тому же
они имели около десяти курушей в месяц пенсионных.
Я сказала Хатиджеханым:
— По твоим рассказам, семья должна жить не так
уж бедно. Почему же за девочкой не смотрят?
Старая женщина нахмурилась:
— Спасибо, что хоть так смотрят. Другая бы вовсе
на улицу выбросила...
— Почему?
— Мать этой девочки — скверная женщина, дочь
моя. Не помню хорошо, — кажется, это было лет пять
201
тому назад, она убежала с жандармским офицером.
Мунисэ была тогда совсем маленькой. Потом офицер
ее бросил и уехал в другое место. О ней стали пого
варивать плохо, молодые парни увели ее в горы и там
развлекались. Словом, она сделалась распутной жен
щиной.
— Все это так, Хатиджеханым, но в чем виновата
девочка?
Старая женщина покачала головой. Лицо ее выра
жало фанатичную жестокость.
— Что же ты хочешь? Ведь не станут они одевать
ребенка такой женщины в шелковые платья?
Мунисэ не могла посещать школу каждый день. Ко
гда я спрашивала у нее, почему она отсутствовала, де
вочка отвечала: «Аба заставила стирать белье...», «Аба
заставила мыть пол...» или: «Аба послала за дровами
в горы...»
Другие школьницы относились к Мунисэ довольно
холодно, держались от нее подальше, старались при слу
чае обидеть исподтишка, довести ее до слез. В этой не
приязни была отчасти виновата и я, так как не могла
скрыть своей любви к маленькой девочке. Дети видели,
что я обращаюсь с ней особенно ласково, в саду подзы
ваю к себе и разговариваю с ней, и это сердило их.
Однажды, во время перерыва, из сада донесся плач
Мунисэ, я услышала, как она умоляла когото:
— Что я вам сделала? Что я вам делаю плохого?
Не надо!..
Я выглянула в окно. Девочки, набрав из родника в
рот воды, гонялись за Мунисэ и обливали ее. Бедняжка
с плачем металась по саду, пыталась закрыть руками
лицо и шею. А мои ученицы, эти безмолвные, робкие,
с застывшими глазами девочки, превратились вдруг в
охотничьих собак, преследующих раненую лань. Слов
но воронье над добычей, они с дикими криками пры
гали и кружились вокруг Мунисэ, то прижимали мою
любимицу к забору, то валили на землю или, набрав
полный рот воды, обливали ее лицо и раскрытую грудь.
202
Кровь бросилась мне в голову. Как безумная, вы
скочила я из комнаты и побежала вниз. Я так торо
пилась, что проломила ногой прогнившую ступеньку
лестницы и застряла в дыре. Когда я влетела в сад, то
увидела, что дело приняло новый оборот. У Мунисэ
оказался защитник, такой же маленький, как она, но
сильный и проворный. Это был проказник Вехби.
Никогда не забуду этого отважного мальчугана. Вех
би залез в грязную лужу, куда стекала вода из источ
ника, и, брызгаясь, как утка, забрасывал обидчиц Му
нисэ комьями жидкой грязи. Он так перемазался, что
походил на чертенка. Его пронзительный голос, словно
пастушья дудка, покрывал голоса девчонок:
— Эй, вы, дети гяуров!.. Оставьте в покое Муни
сэ!.. А то всех вас перережу!..
Под таким натиском девочки были вынуждены от
ступить. Я взяла на руки обессиленную Мунисэ и пере
несла ее к себе в комнату.
Невозможно описать, что я чувствовала, обнимая
это маленькое красивое существо. Сердце наполня
лось волнующей теплотой, словно в глубине моей ду
ши забил горячий источник. Этот жар разливался по
всему телу, меня охватывала сладостная истома, от
которой на глазах навертывались слезы и было тяже
ло дышать.
Мне показалось, что я уже испытывала когдато
такое странное опьянение. Но когда?.. Где?..
Сейчас, когда я пишу эти строки, мое сердце снова
замирает. Я пристально вглядываюсь в прошлое и ду
маю: «Да, где?.. Когда?..» Наверное, это воспоминания
о какомто далеком, забытом старом сне, потому что в
этом странном, неопределенном чувстве есть чтото та
кое, чего не может постичь ум. Мне начинает казаться,
будто я лечу в воздушной пустоте. Мимо несется по
ток из листьев, которые шуршат, задевают мое лицо,
волосы... Где это было? Нет, нет, все это выдумка, ни
чего подобного никогда не было в моей жизни. Это
чувство я испытываю впервые.
203
В тот день я забыла о своих учениках и занялась
только Мунисэ: обмыла ее милое тельце, напоминав
шее мне белую лилию, измученную бурей, расчесала
ее русые, почти льняные волосы.
Бедняжка долго не могла успокоиться и плакала
навзрыд. Ах, эти слезы! Мне казалось, они текут не
по лицу девочки, а по моему израненному сердцу.
Постепенно мне удалось успокоить ее. На скорую
руку я стала переделывать для нее одно из своих ста
рых платьев. А Мунисэ, пока я возилась с платьем,
как котенок терлась головой о мою юбку и серьезно
смотрела мне в лицо своими блестящими глазами.
Как и во всех детях, слишком рано познавших труд
ности и несправедливые удары жизни, в Мунисэ было
много от взрослого человека. Ей давно были известны
такие вещи, которые я начала понимать всего лишь не
сколько месяцев тому назад. Вся забота о младших бра
тьях лежала на ее плечах. Но разве угодишь мачехе?
Бедной Мунисэ по нескольку раз в день приходилось
отведывать палки.
Неделю тому назад в их сад забрела соседская ко
рова. Пока Мунисэ выгоняла ее, самый младший бра
тишка вывалился из люльки. За это мачеха сильно
отколотила девочку, заперла в хлеву и три дня ничего
не давала есть, кроме сухих хлебных корок.
Мунисэ показала мне на своем белом, как слоно
вая кость, теле ссадины и синяки — следы побоев.
Я не удержалась и спросила:
— Хорошо, Мунисэ, разве отец тебя не жалеет?
Девочка пристально глянула мне в лицо, словно
поражаясь моей наивности, потом улыбнулась:
— И он меня жалеет, и я его... Ведь у нас с ним
ничего нет...
Сказав это, она вздохнула и развела в стороны кро
шечные руки, как бы подчеркивая безнадежность свое
го положения. У меня даже защемило сердце.
Какое удовольствие я получила, наряжая Мунисэ!
Можно было подумать, что играла в куклы. Я подвела
204
девочку к небольшому зеркалу. Она вспыхнула от ра
дости, зарделась. Но я заметила в ее глазах чтото
похожее на испуг. Иначе и не могло быть — коротень
кое платье из синей шерсти, длинные черные чулки,
розовая лента в волосах, заплетенных в две косички,
все было для нее чужим.
Как я потом узнала, наряд Мунисэ стал на много
дней поводом для всевозможных сплетен в Зейнилер.
Некоторым моя забота пришлась по душе, но очень мно
гие остались недовольны. По их мнению, ни к чему бы
ло проявлять сострадание к «змеенышу», мать которого
развлекается в горах. Нашлись и такие, которые считали,
что наряжаться подобным образом — грех, другие
утверждали, что эта «роскошь» может только испортить
девочку и она пойдет по дурному пути своей матери.
Бедняжке Мунисэ недолго пришлось наслаждать
ся своей розовой лентой и хорошеньким синим пла
тьем. Мачеха, неизвестно что подумав, спрятала все
эти наряды в сундук. Через два дня девочка пришла
на урок в прежнем тряпье.
Мунисэ посещает школу очень редко. Вот уже три
дня, как я ее не вижу. Интересно, что случилось? За
втра я расспрошу о ней маленького Вехби.
Зейнилер, 30 ноября
Я с каждым днем все больше и больше привыкаю
к школе. Некогда заброшенный класс стал чистым и
опрятным. Мне удалось даже немного украсить его.
Дети, в первое время казавшиеся мне такими ди
кими и чужими, теперь стали близкими и милыми.
Я ли к ним привыкла, или они благодаря моим неус
танным усилиям начали постепенно перевоспитывать
ся, — не знаю. Наверно, тут сказывается и то и другое.
Я много работаю. Больше для себя, чем для них.
Я тружусь, не жалея сил, чтобы только убежать от по
стоянной тоски, которую порождают бездеятельность
и одиночество. Сталкиваясь с неудачами, я не унываю.
Радуюсь, если чувствую, что мне удается в этих ребя
205
тах с тусклыми, застывшими глазами и мрачной ду
шой пробудить вкус к жизни, желание думать.
Иногда ктонибудь из односельчан заходит ко мне
в гости. Эти люди не очень любят говорить и совсем
не умеют смеяться. Наверно, они меня стесняются и
даже избегают. Я понимаю, что, как ни старалась я про
ще одеться в первые дни, все равно они считали меня
слишком разряженной и не одобряли моих «туалетов».
Жена мухтара несколько раз даже делала обидные на
меки.
Изо всех сил я старалась понравиться крестьянам,
угодить им. Некоторым оказывала мелкие услуги: пи
сала письма, шила платья. Сейчас я чувствую, что мне
ние обо мне несколько изменилось.
Позавчера ко мне опять приходила жена старосты
и передала привет от мужа. Мухтарэфенди просил
сказать мне следующее: «Когда я увидел учительницу
в первый раз, она мне не очень понравилась. Но Ал
лах видит, девушка она неплохая. Управляет школой,
как хорошая хозяйка. Если ей что понадобится, пусть
даст мне знать».
Разумеется, я поблагодарила жену мухтара за столь
неожиданное внимание и любезность.
Есть еще одна значительная персона, которая мне
здесь симпатизирует и часто навещает, — это деревен
ская повивальная бабка Назифе Молла. Так как ее звать
не Зехра и не Айше, думаю, она родом из других мест,
что подтверждает также и ее чрезмерная болтливость.
Я стараюсь никого ни о чем не расспрашивать, не
хочу, чтобы думали, будто я собираю сплетни. Но эбе
1
ханым
сама мне рассказывает о всех любопытных и
забавных происшествиях в деревне. Она посвоему не
лишена сообразительности и деликатности. Както раз
очень снисходительно и даже с жалостью рассказала
мне о матери Мунисэ. Говорила она почемуто шепо
1
Э б е — повивальная бабка, акушерка.
206
том, словно боялась, что нас могут услышать, хотя в
комнате мы были одни. А под конец, покачав головой,
добавила:
— Виноват простофилямуж. Это он должен отве
тить за ее грех. Только смотри, доченька, не вздумай
комунибудь передать мои слова. Здесь за это челове
ка камнями до смерти изобьют.
У Назифеханым есть сынок, слывущий хафизом
Сейчас он уехал на рамазан в Б... собирать джерр
Очевидно, его дела идут успешно, так как он еще не
вернулся. Назифеханым собиралась в этом году, «ес
ли Аллаху будет угодно», поженить своего отпрыска.
Пользуясь каждым удобным случаем, она расхвалива
ла хафиза, подмигивая мне при этом многозначитель
но и обнадеживающе. Это должно было означать, что,
если мне удастся соблюсти некоторые условия, я буду
удостоена чести стать супругой хафизаэфенди.
Словом, Назифе Молла меня очень развлекает.
Вот и сегодня утром она пришла ко мне и спросила,
могу ли я читать «Мевлюд». Оказывается, в ближай
шие дни предполагается свадьба, а на свадьбах в Зей
нилер вместо музыки читают «Мевлюд».
Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и сказала:
— Читать могу, но у меня нет голоса, эбеханым.
Назифе Молла выразила сожаление и сказала,
что одна из прежних учительниц очень хорошо чита
ла «Мевлюд» и благодаря этому зарабатывала нема
лые деньги.
Но главная цель сегодняшнего визита эбеханым
оказалась совсем другой. Девушка, которую выдавали
замуж, была очень бедна. Соседи решили сделать бла
гое дело и собрали ей небольшое приданое: несколько
кастрюлек и постель. От меня крестьяне хотели полу
чить какоенибудь старое платье для свадебного наря
1
.
2
.
1
Х а ф и з — человек, знающий наизусть весь Коран.
2
Д ж е р р — подаяние, собираемое муллами во время рама
зана.
207
да. Выяснилось, что девочка не такая уж чужая мне, —
одна из моих учениц.
Это известие удивило меня.
— Но ведь среди моих учениц невест нет, эбеха
ным. Самой старшей двенадцать лет.
Назифе Молла засмеялась:
— Моя божественная дочь, разве это мало — две
надцать лет? Когда меня выдавали замуж, мне было
пятнадцать, и считалось, что я засиделась дома. Правда,
сейчас отменены старые обычаи, но у бедной сиротки
никого нет. Совсем на улице, можно сказать, осталась.
У нас есть один чабан, Мехмед. За него отдаем. Как бы
там ни было, хоть кусок хлеба у нее будет.
— А кто эта девочка, эбеханым?
— Зехра...
В классе у меня было шесть или семь девочек по
имени Зехра. Поэтому такой ответ мне ничего не гово
рил. Но когда Назифе Молла объяснила, какая имен
но Зехра выходит за чабана Мехмеда, я остолбене
ла. Девочка была слабоумной и вдобавок невообразимо
уродливой. Такая приснится — испугаешься. У нее бы
ли лохматые, жесткие, как кустарник, волосы, словно
крашенные хной, серое восковое лицо, усыпанное тем
нокоричневыми веснушками, и выпученные глаза под
узким лбом.
Еще при первом знакомстве с ней я поняла, что
эта девочка душевнобольная. Она совсем не разгова
ривала в классе, и только когда ей хотелось чтони
будь спросить или надо было прочесть урок, она
начинала вдруг истерически вопить пронзительным
голосом.
Одного я никак не могла постичь. По арифметике
и там, где приходилось запоминать наизусть, Зехра
была первой ученицей в школе.
Как в классе, так и в саду, она всегда держалась
особняком и не принимала участия ни в «веселень
ких» религиозных песнопениях о гробах и тенеширах,
ни в «жизнерадостной» игре в похороны.
208
У Зехры была своя собственная игра, которой она
очень увлекалась и которая наводила на меня ужас
больше, чем все забавы остальных моих учениц. Она
останавливалась посреди сада и, казалось, прислуши
валась к какомуто небесному голосу, затем закатыва
ла глаза и начинала пыхтеть, точно самовар, издавая
странные, неприятные звуки. Потом ею овладевал еще
больший экстаз. Красные волосы вставали дыбом, на
губах появлялась пена. Девочка с криком начинала
вертеться на одном месте.
Несомненно, это была игра. Не знаю почему, но,
когда я глядела на ее дикую пляску, меня начинала
бить дрожь.
Теперь эбеханым рассказала, что Зехра должна
стать женой чабана, и я подумала про себя: «Господи,
а что, если экстаз овладеет ею в первую брачную ночь
и она захочет продемонстрировать эту игру своему му
жу?.. Бедный Мехмед!»
Когда Назифе Молла ушла, я распорола еще одно
старое платье и принялась мастерить для Зехры сва
дебный наряд. Что поделаешь? Надо хоть немного при
украсить несчастную девочку, чтобы чабан Мехмед не
сбежал от нее в первый же день.
Зейнилер, 1 декабря
Вчера ночью в доме мухтара сыграли свадьбу. Зех
ра стала женой чабана. Чтобы Мехмед не грустил, на
площади пищали зурны, били барабаны, боролись не
сколько пар пехливанов
себе кынагеджеси
2
1
. Женщины тоже устроили
, где читался «Мевлюд».
Свадебное платье, подаренное мной невесте, пока
залось старикам «слишком уж на европейский манер».
До моих ушей отовсюду долетали обрывки фраз: «...за
1
Пехливан — борец.
2
К ы н а г е д ж е с и — «ночь хны». Так называется торже
ственный вечер, который устраивают женщины во время свадь
бы или, чаще, за два дня до нее.
209
втра на том свете...», «Мюнкир... Некир...», «...раска
ленная булава...» и так далее. Но зато у молодых жен
щин от зависти текли слюнки. Кажется, некоторые из
них даже хотели бы оказаться на месте невесты.
Вечером я немного развлеклась. Жена мухтара при
готовила великолепное угощение. По разговорам, кото
рые велись во время «пиршества», можно было заклю
чить, что все эти жертвы принесены не столько ради
Зехры, сколько для того, чтобы пустить пыль в глаза
«стамбульской учительнице».
Перед тем как вручить невесту чабану Мехмеду,
была разыграна смешная церемония — воздание по
честей старшим. Среди рук, которые застенчивый де
ревенский парень поцеловал зажмурившись, была и
моя. И оказывается, это не потому, что я учительница,
а потому, что они считали меня чуть ли не матерью.
Во время этой церемонии произошла комическая
сцена, на которую почти никто не обратил внимания,
но которую я никогда не забуду. Пятьшесть пожилых
женщин, в их числе жена старосты и Назифе Молла,
сидели рядышком на длинном тюфяке. Я еще не при
выкла сидеть, поджав ноги, и примостилась у печки
на краю сундука с бельем.
Чабан Мехмед, не смевший поднять глаза от пола,
сначала не заметил меня. Тогда эбеханым показала
парню на меня рукой и сказала:
— Мехмед, сынок, поцелуй руку и учительнице...
Чабан смущенно подошел ко мне. Я с серьезным
видом подала ему руку. Но едва бедняга прикоснулся
к моим пальцам, как тут же отпустил их, глупо тараща
глаза, словно не верил, что это человеческая рука.
Стараясь удержаться от смеха, я сказала:
— Целуй, сын мой...
Бедняга опять схватил мою руку и, забыв про стес
нение, поднял голову. Наши глаза встретились. Как на
беду, в этот момент в печи вспыхнуло пламя и осветило
мое лицо. Чабан увидел, что я смеюсь. В жизни не встре
чала более потешной и растерянной физиономии!
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]