Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Королек – птичка певчая
.pdf
Зейнилер, 28 октября
Сегодня к ночи я добралась на телеге до Зейнилер.
Видимо, заведующий отделом образования мерит рас
стояния движением поезда. Путешествие на «два ча
са» длилось с десяти утра до поздней ночи. Впрочем,
этот чудак тут ни при чем. Виноваты те, кто не про
ложил рельсового пути к Зейнилер по дороге, которая
то карабкается вверх по горным склонам, то спуска
ется вниз к руслам пересохших речек.
Семейство Хаджикалфы собралось проводить меня
до источника, который находился в получасе езды от
города. Провожатые разоделись, словно шли на свадь
бу, а вернее — на похороны.
Когда Хаджикалфа пришел сказать, что телега гото
ва, его трудно было узнать. Он снял свой белый перед
ник и ночные туфли, которые както особенно шлепали,
когда он расхаживал по каменному дворику, передней и
лестницам гостиницы. Сейчас на нем был долгополый
сюртук из выцветшего сукна, застегнутый наглухо, на
ногах — глубокие калоши, какие носят имамы. Огром
ная красная феска закрывала до ушей его лысую голову.
Туалеты Неврикханым, Айкануш и Мирата не усту
пали одеянию главы семейства.
Мне было очень грустно расставаться с моей ма
ленькой комнаткой, хотя я и провела в ней немало
горьких часов. Однажды в пансионе нас заставили вы
учить наизусть стихотворение: «Человек живет и при
вязывается невидимыми нитями к людям, которые его
окружают. Наступает разлука, нити натягиваются и
рвутся, как струны скрипки, издавая унылые звуки.
И каждый раз, когда нити обрываются у сердца, че
ловек испытывает самую острую боль».
Прав был поэт, написавший эти стихи!
По странной случайности в тот же день покидала
Б... и моя соседка из Монастира. Но только она была
в более плачевном положении, чем я.
171
Вчера вечером я упаковала вещи и легла спать.
Ночью сквозь сон я слышала чьито грубые голоса, но
никак не могла проснуться.
Вдруг страшный грохот заставил меня вскочить с
постели. В коридоре дрались. Слышался детский плач,
крики, глухой хрип, звуки ударов и пощечин. Спросо
нья я подумала было, что случился пожар. Но зачем
же люди дерутся на пожаре?
Босиком, с растрепанными волосами я выскочила
в коридор и увидела страшную картину. Длинноусый
офицер богатырского телосложения волочил по полу
бедную соседку, избивая ее плетью и топча сапожищами.
Дети вопили:
— Мамочка!.. Папа убивает нашу маму!
Несчастная женщина после каждого пинка, после
каждого взмаха плетки, которая извивалась и свистела,
как змея, со стоном валилась на пол, но затем, собрав
шись с силами, вдруг вскакивала и хватала офицера за
колени.
— Буду твоей рабыней, твоей жертвой, мой госпо
дин!.. Убей меня, только не бросай, не разводись со
мной!..
Я была почти раздета, и мне снова пришлось вер
нуться в номер. Да и что я могла сделать?
Уже проснулись обитатели первого этажа. Внизу
послышался топот ног, неясные голоса. На потолке ко
ридора заплясали тени. В пролете лестницы показалась
лысая голова Хаджикалфы. Старика разбудил грохот,
он схватил коптилку и, как был в нижнем белье, ки
нулся наверх.
— Как не стыдно! Какой позор! Да разве можно
так безобразничать в гостинице? — закричал он и хо
тел было оттащить офицера.
Но офицер что было силы ударил храбреца ногой
в живот. Бедняга Хаджикалфа взвился в воздух, слов
но большой футбольный мяч, влетел сквозь незапер
тую дверь в мою комнату и грохнулся спиной на пол,
задрав вверх голые ноги. К счастью, я вовремя успела
172
подскочить и подхватить его, иначе лысый череп бед
няги, наверно, раскололся бы о половицы, как большая
тыква.
Прерванный сон, страх, изумление и, наконец, вид
старого номерного — мои нервы не выдержали всего
этого.
Старик с трудом поднялся на ноги, приговаривая:
— Ах, господи!.. Ах ты, господи!.. Ах, будь ты не
ладен!.. Грубиян!..
И тут я повалилась на постель, не знаю, как я оста
лась жива. Я задыхалась, захлебывалась в истеричес
ком хохоте, комкала руками одеяло. Мне уже было не
до трагедии, разыгравшейся в коридоре.
Когда я пришла в себя, шум и крики за дверью
прекратились, гостиница опять погрузилась в мерт
вую тишину.
Мне потом рассказали, что произошло. Навязчивая
любовь особы из Монастира стала в конце концов офи
церу поперек горла, и он решил во что бы то ни стало
отправить ее с детьми на родину. В эту ночь он пришел
сказать, что билеты куплены и утром следует быть го
товой к отъезду. Но могла ли бедная женщина так лег
ко расстаться с мужем? Конечно, она вцепилась в него,
принялась просить, умолять. Кто знает, какие сцены,
какие слова предшествовали столь страшному эпилогу?
Когда часа через два я собиралась всетаки заснуть,
в дверь тихонько постучался Хаджикалфа.
— Послушай меня, ходжаным. Кроме тебя, в гос
тинице женщин нет. Несчастная соседка лежит без
сознания. Только не надо смеяться... Сходи к ней, ра
ди бога, посмотри. Я ведь мужчина, мне неудобно. Не
дай бог, помрет. Свалится тогда беда на наши головы.
Но когда в дверях появилось лицо Хаджикалфы,
мною опять овладел приступ смеха. Я хотела сказать:
«До свадьбы заживет», — но не могла вымолвить ни
слова.
Хаджикалфа сердито посмотрел на меня и пока
чал головой:
173
— Хохочешь? Заливаешься? Ах ты, негодница!.. Нет,
вы только посмотрите на нее!..
Он так странно, с анатолийским акцентом, произ
носил слово «хохочешь», что я и сейчас не могу удер
жаться от смеха.
Больше часа мне пришлось провозиться с моей не
счастной соседкой. Тело ее было покрыто синяками и
ссадинами. Она закатывала глаза, сжимала челюсти
и все время теряла сознание. Я впервые в жизни ухажи
вала за подобной «больной» и чувствовала себя очень
неуверенно. Впрочем, стоит человеку попасть в положе
ние сиделки, и он невольно начинает проявлять чудеса
усердия.
Каждый обморок продолжался не менее пяти минут.
Я растирала пострадавшей кисти рук. Ее дочь подноси
ла кувшин, и мы кропили лицо водой. Ссадины были
на лбу, щеках, губах. Кровь, смешанная с сурьмой и
румянами, стала почти черной и тоненькими струйками
стекала по подбородку на грудь. Господи, сколько было
краски на этом лице! Кувшин почти опустел, а румяна
и сурьма все еще не смылись.
Когда я проснулась на другой день, номер напротив
был уже пуст. Офицер рано утром на фаэтоне увез
свою первую жену вместе с детьми. Перед отъездом
соседка хотела увидеть меня, чтобы проститься, но не
осмелилась разбудить, так как знала, что изза нее я
почти не спала в эту ночь. Она поцеловала меня спя
щую в глаза и просила Хаджикалфу передать привет.
Телегу порядком трясло. Когда мой взгляд оста
навливался на лице Хаджикалфы, я опять начинала
смеяться. Старик понимал причину столь неуместного
веселья, сам смущенно улыбался в ответ и, качая го
ловой, ворчал:
— Смеешься! Все еще радуешься?! — И, вспоми
ная ужасный пинок, полученный вчера вечером, до
бавлял: — Проклятый офицеришка! Понимаешь, так
меня лягнул — все в животе перемешалось. Мират,
174
вот тебе отцовское наставление: никогда в жизни не
вздумай разнимать супругов. Муж и жена — одна са
тана.
Наконец мы доехали до родника. Здесь нам пред
стояло расстаться. Хаджикалфа вылил воду из двух
бутылок, которые я взяла в дорогу, наполнил их за
ново, потом принялся пространно наставлять старого
возницу.
Неврикханым всхлипывая переложила в мою кор
зинку несколько хлебцев, испеченных накануне спе
циально для меня.
Дикая Айкануш, которая, как мне казалось, была
совершенно равнодушна ко мне, вдруг заплакала, слов
но у нее чтото заболело. Да как заплакала! Я сняла
свои жемчужные сережки и продела их в уши девуш
ки. Моя щедрость смутила Хаджикалфу.
— Нет, ходжаным! — пробормотал он. — Подарки
не должны стоить денег. А ведь это драгоценные жем
чужины...
Я улыбнулась. Как объяснить этим простодушным
людям, что по сравнению с жемчужинами, которые тек
ли по лицу девушки, эти серьги не имели никакой цены!
Хаджикалфа подсадил меня на телегу, затем глу
боко вздохнул, ударил себя кулаком в грудь и сказал:
— Клянусь тебе, для меня эта разлука мучитель
нее, чем вчерашний пинок офицера.
Эти слова опять напомнили о ночном скандале, и
я рассмеялась. Телега тронулась. Хаджикалфа погро
зил вслед пальцем:
— Смеешься, негодница! Смеешься!..
Ах, если б расстояние сразу не отдалило нас и ты
смог бы увидеть мои глаза, ты не сказал бы так, мой
дорогой, мой славный Хаджикалфа!
Вскоре мы углубились в горы, дорога сделалась кру
той, ухабистой. Она то пролегала по высохшим руслам
рек, то тянулась вдоль пустых полей и запущенных ви
ноградников.
175
Изредка нам попадался одинокий крестьянин, еще
реже — арба, которая, казалось, стонала от усталости,
или босоногая женщина с вязанкой хвороста за пле
чами.
На узенькой тропинке, бегущей через виноградник,
мы встретили двух длинноусых жандармов, одетых так
странно, что их можно было принять за разбойников.
Поравнявшись с нами, они поприветствовали возницу:
— Селямюн алейкюм! — и пристально глянули на
меня.
На прощание Хаджикалфа говорил мне: «Дорога,
слава Аллаху, надежная, но на всякий случай закрывай
ся чадрой. У тебя не такое лицо, которое можно всегда
держать открытым. Понятно, милая?» И вот теперь, сто
ило мне заметить когонибудь вдали, я тотчас вспоми
нала наставления Хаджикалфы и закрывала лицо.
Шли часы. Дорога была безлюдна, уныла. Наша
телега грустно поскрипывала. И кто ее только приду
мал!.. На склонах гор, в ущельях скрежет ее колес о
камни порождал эхо, которое звучало в ушах человека
как утешение. А когда мы ехали среди скал, мне вдруг
почудилось, будто за грудой черных, словно обожжен
ных, камней вьется невидимая тропинка, а по тропе
бежит женщина, всхлипывая и причитая жалостли
вым голосом.
Приближался вечер. Солнце медленно уползало за
горные склоны. Ущелья начинали наполняться сумра
ком. А дороге концакраю нет. Кругом ни деревни, ни
деревца.
Постепенно в сердце мое начал заползать страх:
что, если мы до ночи не попадем в Зейнилер? Вдруг
нам придется заночевать среди этих гор!
Время от времени возница останавливал телегу и
давал лошадям передохнуть, разговаривая при этом
с ними, как с людьми.
Наконец, когда мы остановились опять среди скал,
я не выдержала и спросила:
— Много ли еще осталось?
176
Возница медленно покачал головой и сказал:
— Приехали уже...
Будь это не пожилой человек, я бы подумала, что
он надо мной смеется.
— То есть как приехали? — удивилась я. — Кру
гом ни души... Деревушки нигде не видно...
Старик снял с телеги мои пожитки:
— Надо спуститься по этой тропинке. Зейнилер в
пяти минутах ходьбы отсюда. Телегой тут не проедешь.
Мы стали спускаться вниз по тропинке, крутой,
словно лестница на минарете. Вскоре сквозь вечерние
сумерки я разглядела внизу темные силуэты кипари
сов и несколько деревянных домишек среди жалких
садов, огороженных плетнями.
На первый взгляд деревня Зейнилер производила
впечатление пожарища, над которым еще коегде под
нимались струйки дыма.
Обычно при слове «деревня» мне представлялись
веселые опрятные домишки, утопающие в зелени, как
уютные голубятни старых особняков на Босфоре. А эти
лачуги походили на черные мрачные развалины, кото
рые вотвот рухнут.
У покосившейся мельницы нам встретился старик
в бурке и чалме. Он тянул за собой на веревке тощую
коровенку, у которой ребра, казалось, выпирали поверх
шкуры, и безуспешно пытался загнать ее в ворота. Уви
дев нас, он остановился и внимательно пригляделся.
1
Старик оказался мухтаром
Зейнилер. Возница знал
его. Он в нескольких словах объяснил, кто я такая.
Под простым черным чаршафом и плотной чадрой
трудно было угадать мой возраст. Несмотря на это,
мухтарэфенди недоуменно посмотрел в мою сторону;
очевидно, нашел меня слишком разряженной. Пору
чив корову босоногому мальчишке, он попросил нас
следовать за ним.
1
М у х т а р — староста.
177
Мы очутились в лабиринте деревенских улочек. Те
перь можно было лучше рассмотреть дома. На Босфоре
в районе деревушки Кавак стоят ветхие рыбачьи хибар
ки, перед которыми разбросаны сети. Хибары скриви
лись под ударами морского ветра, насквозь прогнили и
почернели под дождем. Домишки Зейнилер напомнили
мне эти лачуги. Внизу — хлев на четырех столбах, над
ним жилище из нескольких комнат, куда надо забирать
ся по приставной лестнице. Словом, селение Зейнилер
ничуть не походило на те деревушки, о которых я ког
дато читала и слышала, которые видела на картинках.
Мы остановились перед красными воротами сада,
окруженного высоким деревянным забором. На пер
вый взгляд деревня Зейнилер показалась мне сплошь
черной, вплоть до листьев. Поэтому я немало удиви
лась, увидев эти красные доски.
Мухтар принялся стучать кулаками. При каждом
ударе ворота сотрясались так, словно готовы были раз
валиться.
— Наверно, Хатиджеханым совершает вечерний на
маз, — сказал он. — Подождем немного.
У возницы не было времени ждать. Он оставил мои
вещи у ворот и простился с нами. Мухтар сел на землю,
подобрав полы своей бурки. Я примостилась на чемо
дане. Завязался разговор.
Я узнала, что Хатиджеханым очень набожная жен
щина и состоит в какойто дервишской секте. Она на
1
вещала больных, читала «Мевлюд»
, расписывала не
вестам лица; поила в последний раз умирающих свя
2
щенной водой земзем
. Ей же приходилось обмывать
тела усопших женщин и заворачивать их в саван.
Мухтарэфенди походил на человека, который окон
чил духовное училище. Я поняла, что он хочет восполь
1
«М е в л ю д» — проповедь, повествующая о рождении
пророка Мухаммеда.
2
З е м з е м — колодец в Мекке, воду которого мусульмане
считают целебной.
178
зоваться случаем и сделать мне несколько наставлений.
Он не выступал противником новой системы препода
вания, но жаловался, что в современных школах совсем
забыли о Коране. Из его рассказа я узнала, что в школе
Зейнилер сменилось несколько учительниц, но, увы, ни
одна из них не знала хорошо Корана и ильмихаль
1
.
Мухтарэфенди весьма доброжелательно отзывался о
Хатиджеханым. Я поняла, что, если предоставлю этой
«добродетельной, благоразумной, благочестивой и бого
мольной» женщине обучать детей Корану и ильмихалю,
а сама буду вести остальные уроки, вся деревня будет
очень довольна.
Наставления мухтараэфенди были прерваны сту
ком деревянных башмаков, который донесся изза за
бора. Мы со стариком поднялись на ноги. Загремел
засов. Грубый голос спросил:
— Кто там?
— Свои, Хатиджеханым... Из города приехала учи
тельница.
Хатиджеханым оказалась высокой семидесятилет
ней старухой с крупными чертами лица. Волосы ее
были выкрашены хной и повязаны зеленым платком.
Ее сутулые плечи облегало темное ельдирме
2
с накид
кой, какие носят набожные старухи. На грубом, слов
но высеченном из камня, лице, смуглом и морщини
стом, выделялись удивительно молодые глаза и осле
пительно белые зубы.
Пытаясь разглядеть под чадрой мое лицо, она ска
зала:
— Добро пожаловать, ходжаным, входи!
Опершись рукой о притолоку ворот и не пересту
пая порога, словно ей было запрещено выходить на
улицу, Хатиджеханым подхватила мои вещички, за
перла опять ворота на засов и повела меня за собой.
1
И л ь м и х а л ь — учение о религиозных обязанностях му
сульман.
2
Е л ь д и р м е — род женской легкой верхней одежды.
179
Мы миновали сад, и я увидела здание школы, «от
строенное заново ценой больших жертв». Оно точьв
точь походило на все остальные лачуги Зейнилер, с той
лишь разницей, что доски, набитые внизу вокруг стол
бов и образующие какоето подобие класса, не успели
еще почернеть.
Я хотела было уже войти в дверь, но Хатиджеха
ным схватила меня за руку.
— Погоди, дочь моя.
Я даже испугалась. Старуха пробормотала корот
кую молитву и сказала:
— Ну, дочь моя, теперь произнеси «бисмиллях»
и ступи сначала правой ногой.
В нижнем этаже было темно, как в пещере. Старуха,
не выпуская моей руки, потащила меня по узкому ка
менному коридорчику. Мы поднялись по темной лест
нице, ступеньки которой от ветхости ходили ходуном.
Верхний этаж представлял собой убогую прихожую и
огромную комнату с наглухо закрытыми деревянными
ставнями. Это была та самая удобная квартира для пре
подавателей, которой поспешил меня обрадовать заве
дующий отделом образования.
Хатиджеханым поставила мой чемодан на пол, вы
тащила из старой печки в углу, заменяющей шкаф,
лампу и зажгла ее.
— В этом году тут никто не жил, — сказала она. —
Потому так пыльно... Но ничего, если Аллаху будет
угодно, завтра чуть свет я приведу все в порядок.
Выяснилось, что эта женщина прежде учительство
вала в Зейнилер. После реорганизации школ вилайет
ский отдел образования пожалел старуху, не выбросил
на улицу, а оставил попрежнему при школе, положив
оклад в двести курушей. Словом, это была наполови
ну учительница, наполовину уборщица. Хатиджеханым
сказала, что отныне она будет делать то, что я прикажу.
1
1
«Б и с м и л л я х» (араб.) — «Во имя аллаха», традицион
ное начало многих мусульманских молитв.
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]