Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Королек – птичка певчая
.pdf
исполнителя, я никогда не ошибусь. Как в голосе пев
ца, так и в пальцах музыканта живет своеобразное
волнение... Его рождает грусть чувствительного серд
ца. Не могли бы вы мне дать ноты некоторых гимнов?
— Я играла на слух, эфендим. Откуда мне знать
их ноты?
— Ничего... Какнибудь вы опять любезно сыграе
те на органе, а ваш покорный слуга, с вашего разре
шения, запишет в свою тетрадь. В свое время ваш по
корный слуга купил орган, который прежде принад
лежал одному священнику, ныне покойному. У меня
большое пристрастие к музыкальным инструментам,
ханымэфенди. Этот орган я поставил у себя в углу
комнаты. Мне бы хотелось играть ваши гимны...
Разговаривая таким образом, мы вышли из зала.
На прощание Шейх Юсуфэфенди пообещал мне:
— У меня есть вещи, написанные в минуты ду
шевной тоски. Их никто еще не слышал. Я был уве
рен, что их не поймут. Какнибудь я вам сыграю...
Хотите, барышня?
Этот случай еще больше укрепил нашу дружбу с
Шейхом Юсуфомэфенди.
Пока я не слышала вещей, которые мне обещал сыг
рать композитор, но предполагаю, что это чудесная му
зыка. Мне кажется, прикоснись этот больной, чувстви
тельный человек к обыкновенному куску дерева — и
дерево застонет. Несколько дней назад один из наших
1
учителей принес показать ему уд
, который собирался
купить. Шейх Юсуфэфенди только легонько тронул
струны, а мне уже стало казаться, будто он коснулся
моего сердца.
Б..., 5 мая
Вчера я, кажется, нарушила правила учительской
морали. Со страхом думаю, что все может открыться.
1
У д — восточный музыкальный инструмент.
271
Знаю: я поступила неблагоразумно. Но что делать?
Так мне подсказало сердце.
Каждый учитель раз в неделю остается в училище
на ночное дежурство. Вчера была моя очередь. Вече
ром, когда девушки готовили в классах уроки, мы с
Шехназэханым делали обход. Заметив, что в одном
классе газовый рожок горит недостаточно ярко, мы
вошли туда. Муавинэханым была мастером на все ру
ки. Она пододвинула к стене скамейку и стала осмат
ривать горелку. В этот момент в класс вошла старая
уборщица. Она подошла к девушке по имени Джеми
ле, сидевшей на задней парте, и протянула ей письмо.
Вдруг раздался голос Шехназэханым:
— Стой, Айше! Что это у тебя?
— Ничего... У привратника оставили письмо для
Джемилеханым.
— Дай его сюда. Сколько раз вам говорилось, что
письма, которые приходят ученицам, сначала должна
читать я! Какая ты бестолковая!
И тут случилось неожиданное. Джемиле вдруг вско
чила и вырвала письмо из рук уборщицы.
Сохраняя спокойствие, Шехназэханым приказала:
— Подойди ко мне, Джемиле.
Джемиле не шевелилась.
— Я сказала, подойди ко мне. Почему ты не слу
шаешься, Джемиле?
У худенькой, болезненной Шехназэханым был та
кой властный голос, что даже я вздрогнула. В классе
воцарилась мертвая тишина. Можно было услышать
полет мухи.
Джемиле потупившись медленно подошла к нам.
Это была симпатичная девушка лет шестнадцати. Я за
мечала, что она всегда сторонится подруг, задумчиво
бродит одна в пустынных уголках сада. И на уроках
Джемиле тоже рассеянна и грустна.
Посмотрев на девушку вблизи, я поняла, что она
страдает. В лице ее не было ни кровинки, губы побе
лели. Она часто моргала, казалось, у нее дрожат веки.
272
— Джемиле, дай сюда письмо!
Шехназэханым гневно, нетерпеливо топнула ногой.
— Ну, чего ты ждешь?
— Зачем вам оно, ханымэфенди? Зачем?
В этом «зачем», в этом маленьком слове, звучал
тоскливый протест.
Резким движением Шехназэханым протянула ру
ку, разжала пальцы девушки и вырвала письмо.
— Так, а теперь иди на свое место!
Шехназэханым бросила взгляд на адрес, и брови
ее чуть сдвинулись. Однако она тут же взяла себя в
руки. В классе попрежнему царила гробовая тишина,
но чувствовалось, что девушки взволнованы.
— Письмо от брата Джемиле, который в Сирии! —
сказала Шехназэханым. — Но так как она повинова
лась мне не сразу, я отдам ей письмо только завтра.
Ученицы опять склонились над учебниками.
На пороге я украдкой обернулась. Несколько де
вушек на задних партах собрались в кружок и о чем
то перешептывались. Джемиле сидела, положив голо
ву на парту, плечи ее легонько вздрагивали.
В коридоре я сказала Шехназэханым:
— Вы очень строго наказали девушку. Как она бу
дет ждать до завтра? Кто знает, как ей сейчас мучи
тельно и тяжко!
— Не беспокойся, дочь моя, — ответила муавинэ
ханым. — Джемиле поняла, что никогда не прочтет
письмо.
— Как, Шехназэханым? Разве вы не отдадите ей
его? Ведь это от брата!
— Не отдам, дочь моя.
— Почему же?
— Потому что оно не от брата. — Шехназэханым по
низила голос и продолжала: — Джемиле — дочь доволь
но состоятельных родителей. В этом году она влюбилась
в молодого лейтенанта. Но отец слышать не хочет об их
помолвке. И дома, и в школе девушка находится под
надзором. Лейтенанта отправили в Бандырму. Мы ста
273
раемся постепенно излечить девушку. Но офицер без
конца бередит ее рану. Уже третье письмо попадает мне
в руки.
Мы вошли в кабинет Шехназэханым. Она резким
движением скомкала письмо, открыла дверцу печки
и швырнула туда комок бумаги.
Была уже полночь. Я сидела в комнате для дежур
ных учителей и никак не могла уснуть. Наконец я
решилась. Отослав под какимто предлогом дежурную
служанку, я направилась в кабинет Шехназэханым.
Там было пусто, сквозь незанавешенные окна падал
тусклый лунный свет. Дрожа, как воришка, я открыла
печную дверцу и нашла в куче порванных, смятых
бумаг письмо бедной Джемиле.
Мне нравится во время ночных дежурств, когда все
спят, бродить по пустым коридорам, темным, безмолв
ным спальням. Я укрываю девушку, разметавшуюся во
сне, поправляю у больной ученицы матрац, бедную му
чит кашель даже во сне, и я тихоньхо касаюсь ладонью
ее горячего лба. Я смотрю на девушку, каштановые во
лосы которой рассыпались по подушке, и спрашиваю
себя, какая радость, какая надежда вызвали улыбку на
ее тонких полуоткрытых губах? Мне кажется, что эту
темную, безмолвную спальню, спящих девушек окутал
тяжелый сонный туман. И чтобы не рассеять его и не
нарушить покой спящих, которым рано еще просыпать
ся от безмятежного сна, я ступаю на цыпочках, и сердце
мое стучит тихотихо.
Подойдя в ту ночь к кровати Джемиле, я поняла,
что бедняжка только что заснула. Слезы на ее ресни
цах еще не успели высохнуть. Я тихонько склонилась
над ней и прошептала:
— Славная маленькая девочка, кто знает, как ты
обрадуешься, когда утром найдешь в кармане своего
передника письмо от возлюбленного! Ты будешь спра
шивать, какая добрая фея принесла этот листочек, ко
торый ты считала навеки потерянным. Джемиле! Это
не фея! Это всегонавсего несчастная неудачница. Ей
274
суждено вечно сжигать письма от ненавистного ей че
ловека, сжигать вместе с частицей своего сердца...
Б..., 20 мая
Вчера в училище кончились занятия. Через три
дня — экзамены.
Все женские школы Б... устроили сегодня по слу
чаю праздника мая гулянье на берегу речки, проте
кающей в часе ходьбы от города.
Я не люблю шумные увеселения, поэтому решила
никуда не ходить и провести день у себя в саду. Но
Мунисэ, увидев толпы школьниц, проходившие по ули
цам с песнями, надулась. Я стала успокаивать ее. Вдруг
в ворота постучали. Оказалось, что это моя сослуживи
ца Васфие и несколько учениц с последнего курса. Ди
ректор послал Васфие, приказав во что бы то ни стало
доставить меня к месту гулянья. Молодая женщина рас
сказала, что Реджебэфенди разгневан. «Клянусь вам, —
кричал он, — я специально для нее велел нашпиговать
козленка, сделать халву. Что за безобразие?! Нельзя так,
милые, нельзя!»
Что касается моих учениц, то их послали девочки
старшего курса с таким требованием: «Если Шелко
пряд не придет, мы все уйдем с гулянья!»
Шелкопряд — это мое новое имя. Чалыкушу уже
нет. Теперь появился Шелкопряд. Ученицы старших
курсов не боятся называть меня так даже в лицо.
Честное слово, это прозвище задевает мое самолю
бие, мое учительское достоинство. Я не жаловалась
бы, если бы оно не вышло за стены школы. Но вчера,
когда я проходила мимо какойто кофейни, грубый
1
мужчина в шароварах и минтане
, по слухам, очень
богатый торговец шелком, закричал на всю улицу:
— У меня восемь тутовых садов!.. Да будут все
они жертвой такому Шелкопряду!..
1
М и н т а н — род камзола с рукавами.
275
От стыда я готова была провалиться сквозь землю.
Ноги моей больше не будет на той улице.
Я была в затруднении: если заупрямлюсь, откажусь,
скажут, что я кривляюсь, начнут насмехаться. Пришлось
надеть чаршаф и пойти следом за посланницами.
Берег реки напоминал луг, усыпанный ромашками.
Ученицы младших классов были в беленьких платьи
цах. Господи, как много, оказывается, в этом местечке
женских школ! По узким тропинкам, извивающимся
меж зеленых садов, нескончаемым потоком шли уче
ницы, распевая марши.
Учителямужчины уединились в рощице на проти
воположном берегу речушки. С нами остался только
Реджебэфенди. Он бродил по лужайке в своей неиз
менной голубой ляте, размахивал огромным черным
зонтиком и, покрикивая, отдавал распоряжения пова
рам, сооружающим в стороне очаг из камней. Учи
тельницам и взрослым девушкам хотелось снять чар
шафы и порезвиться с непокрытой головой. Они дол
го уговаривали Реджебаэфенди пойти к мужчинам.
В конце концов им удалось прогнать его.
Сегодня я почемуто не могла развлекаться со все
ми. Беззаботное веселье этих девушек, их радость на
гоняли на меня грусть и задумчивость.
Рядом девочки начальной школы пели под музы
ку. Чуть поодаль молоденькие девушки, толкаясь и
крича, кидали мяч или играли в разбойников. Еще
дальше ученицы, столпившись в беспорядочную кучу,
аплодировали своей подружке, которая читала стихи,
а может быть, произносила речь.
Мунисэ исчезла в толпе: разве станет шалунья ску
чать возле меня? Неподалеку, на краю оврага, росло
несколько каштанов, там молодые учительницы и стар
шеклассницы устроили качели. Среди густой листвы
мелькали разноцветные платья, повсюду слышны были
громкий крик и смех.
Незамеченной мне удалось спуститься к реке, я
уселась в тени большой скалы. На берегу меж камней
276
росли тощие желтые цветочки. Я срывала их и броса
ла в воду, плескавшуюся у моих ног. Мысли мои были
гдето далекодалеко.
Вдруг сзади ктото закричал тоненьким голоском:
— Нашла!.. Шелкопряд здесь!..
Оказалось, меня разыскивали, чтобы качаться на ка
челях. Почти насильно девушки отвели меня к кашта
новым деревьям. Я отказывалась: «Не могу, устала, не
умею!» Но разве их уговоришь. Ни мои коллеги, ни
ученицы слушать ничего не хотели. Мюрюветханым,
та самая учительница с черными проницательными гла
зами, изъявила желание во что бы то ни стало пока
чаться со мной. Мы забрались на доску. Но у меня
ничего не получалось: руки дрожали, колени подгиба
лись. Бедняжке Мюрювет пришлось порядком потру
диться, чтобы раскачать качели. В конце концов она
отказалась:
— Все напрасно, мой Шелкопряд! Ты действитель
но боишься качелей. Побледнела как полотно. Еще упа
дешь...
Во время обеда Реджебэфенди был с нами. От
него тоже не ускользнуло мое грустное настроение.
Он все время кричал мне:
— Эй, ты чего не смеешься, проказница? Когда я
говорю: «Не смейся!» — ты хохочешь. А почему те
перь такая хмурая?
Он не оставлял меня в покое и после обеда, спе
циально для меня велел притащить из школы самовар
и хотел собственноручно заварить чай.
Вдруг одна из учительниц издали позвала меня.
Я подошла. Учительница сказала:
— Мы послали служанку, и она принесла тамбур
1
Надо уйти подальше и заставить Шейха Юсуфаэфен
ди сыграть нам. Только какнибудь избавься от этого
пустомели.
.
1
Т а м б у р — шестиструнный музыкальный инструмент.
277
Действительно, такой случай нельзя было упускать.
Музыка Шейха Юсуфаэфенди все больше и больше
захватывала меня. Бедный учитель долгое время болел
и не появлялся в школе... Несколько дней назад мы
узнали, что композитор встал с постели. И вот сегодня
он захотел вместе со всеми принять участие в весен
нем празднике.
Наши учительницы под какимто предлогом ото
звали Шейха Юсуфаэфенди от мужчин. Всего нас на
бралось человек десять. Стараясь быть незамеченны
ми, мы направились по узенькой тропинке вдоль реки.
Шейх Юсуфэфенди выглядел хорошо, он был ожив
лен, весел и даже подтрунивал над теми, кто беспокоил
ся, не устал ли он.
— Пусть эта тропинка тянется до бесконечности! —
говорил он. — Все равно не устану. Сегодня я чувствую
себя сильным и бодрым!
Ктото из нашей компании шепнул мне на ухо, что
мужчины, уединившись, пили водку, и Шейх Юсуф
эфенди тоже выпил несколько рюмок. Возможно, бод
рость Шейха и была в какойто степени результатом
действия спиртного.
Минут через пятнадцать мы дошли до разрушен
ной водяной мельницы. Это место называлось Водо
пад. Скалистые берега речушки неожиданно сужались,
образуя глубокое ущелье, куда редко заглядывали лу
чи солнца. Поэтому казалось, будто под водой только
что наступил рассвет.
Мы могли быть уверены, что здесь нас никто не
услышит. Шейха Юсуфаэфенди усадили под густым
ореховым деревом и дали ему в руки тамбур.
Я примостилась чуть поодаль на скале, вокруг ко
торой пенясь бежала река. Но приятельницы опять не
дали мне покоя.
— Нет, нет, иди сюда! — закричали они. — Непре
менно иди к нам!
Меня посадили напротив композитора. Тамбур за
звенел. Эта музыка всю жизнь будет звучать в моих
278
ушах! Учительницы полулежали на зеленой лужайке.
Даже у наиболее бесчувственных дрожали губы, а на
глаза навертывались слезы. Я шепнула Васфие, при
жав губы к ее каштановым волосам:
— В первый раз я услышала игру Шейха в учили
ще. Конечно, это было прекрасно, но не так, как сейчас.
Грустный взгляд Васфие сверкнул многозначитель
ной улыбкой.
— Да, — сказала она. — Это потому, что Юсуфэфен
ди никогда в жизни не был таким счастливым и в то же
время несчастным, как сегодня...
— Почему? — удивилась я.
Васфие пристально посмотрела мне в глаза, потом
опять склонила голову мне на плечо и сказала:
— Молчи. Давай слушать.
Сегодня Шейх Юсуфэфенди играл и пел только
старинные песни. Я прежде никогда не слышала их.
Каждый раз, когда он кончал, мое сердце замирало:
«Все... Неужели больше не споет?!» Но песни сменя
ли одна другую. Глаза композитора были полузакры
ты, щеки заметно побледнели и покрылись испари
ной. Я не могла отвести взора от этих полузакрытых
глаз. Вдруг я увидела, что по его впалым щекам по
ползли слезы. Сердце мое защемило: разве это не
грех — так утомлять больного человека? Я не выдер
жала и, когда после очередной песни наступила пауза,
сказала:
— Может быть, вы отдохнете немного? Вы так
взволнованы... Что с вами?
Шейх Юсуфэфенди ничего не ответил, только
взглянул на меня печально своими чистыми детскими
глазами, подернутыми слезой, и снова прислонил го
лову к грифу тамбура. Он запел новую песню:
Моя светлая любовь, не открывай мне уста, не надо!
Не проси меня петь никогда, сердце полно муками ада.
Жестокая, не перечь мне. В тебе лишь отрада.
Не проси меня петь никогда, сердце полно муками ада.
279
Юсуфэфенди закончил песню, и голова его обесси
ленно склонилась на тамбур. Все растерялись. Я ска
зала:
— Это мы виноваты. Не надо было так утомлять
его.
Перепрыгивая с камня на камень, я кинулась к
реке, чтобы намочить платок. Это был легкий обмо
рок, пожалуй, даже просто головокружение. Когда я
подошла к Шейху Юсуфуэфенди с мокрым платком,
он уже открыл глаза.
— Вы нас напугали, эфендим, — сказала я.
Композитор слабо улыбнулся и ответил:
— Ничего... Со мной это случается.
Мне показалось, что коллеги мои ведут себя както
странно. Они многозначительно поглядывали на меня,
перешептывались.
Назад наша компания возвращалась той же доро
гой. Мы с Васфие шли позади всех.
— С Шейхом Юсуфомэфенди чтото происходит, —
сказала я. — У меня такое впечатление, будто он тайно
страдает.
Васфие опять глянула на меня многозначительно
и спросила:
— Ты со мной искренне говоришь, Феридэ? Не
сердись, но я не могу поверить. Неужели ты ничего
не знаешь?
Я изумленно уставилась в лицо приятельнице:
— Ничего не знаю. Зачем же скрывать?
Васфие не захотела верить:
— Как ты можешь не знать того, о чем говорит
весь Б...?
Это рассмешило меня. Я пожала плечами:
— Тебе ведь известно, я живу уединенно, обособ
ленно. Мне нет никакого дела до других.
Васфие схватила меня за руки.
— Феридэ, ведь Шейх Юсуфэфенди влюблен
в тебя!
От неожиданности я даже закрыла лицо руками.
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]