Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Королек – птичка певчая
.pdf
как муравьиные ножки. Вот из нихто толк и получа
ется. Знала бы ты, сколько я подметок истер, прислу
живая в разных учреждениях; каких только чиновни
ков мы не видели на своем веку! А у тебя какоето
горе... Да! Горето горе, но нас это не касается. Только,
когда пишешь, старайся не пачкать пальцы чернилами.
Вот это твоим школьникам может показаться смеш
ным. Ну ладно, ты пиши, а я пойду домывать полы.
Проводив Хаджикалфу, я опять села за стол, но
работать больше не могла. Слова старика заставили
меня призадуматься.
Хаджикалфа прав. Раз я уже взрослый человек, да
еще учительница, которая не сегодня завтра приступит
к занятиям, нужно следить за собой, чтобы не осталось
в поведении ничего детского, ни одной черточки. В са
мом деле, о чем говорят чернильные пятна на пальцах?
А следы чернил на губах, хотя Хаджикалфа ничего не
сказал об этом? Как часто, когда я склоняюсь над сво
им дневником, особенно по ночам, мне вспоминается
жизнь в пансионе. И меня обступают люди, которых
не суждено больше встретить. Разве все это не связано
с чернильными пятнами? И еще одну фразу Хаджи
калфы я никак не могу забыть: «Ты ведь, как птица
в клетке, томишься одна в этой комнате...»
Неужели, вырвавшись наконец навсегда из клетки,
я всетаки кажусь комуто птицей в заточении? Это,
конечно, не так.
Для меня в слове «птица» заключен особый смысл.
Для меня птица — это прежняя Чалыкушу, которая
хочет расправить свои перебитые крылья и разжать
сомкнутый клюв. Если Хаджикалфа позволит себе и
впредь разговаривать в таком тоне, боюсь, наши отно
шения могут испортиться.
Откровенно говоря, приходится напрягать послед
ние силы, чтобы ежедневно заполнять страницы днев
ника; как трудно возвращаться к прошлому, в тот от
вратительный мир, который остался позади...
121
* * *
В памятный вечер, когда я шла к себе после разгово
ра с незнакомкой, в коридоре меня встретила тетка. Я не
успела спрятаться в темный угол, и тетка заметила меня.
— Кто это? — крикнула она. — Ах, это ты, Фери
дэ? Почему прячешься?
Я стояла перед ней и молчала. В темноте мы не
видели друг друга.
— Почему ты не идешь в сад?
Я продолжала молчать.
— Опять какаянибудь шалость?
Казалось, чьято невидимая рука сжимает мне гор
ло, стараясь задушить.
— Тетя... — с трудом вымолвила я.
О, если бы тетка в ту минуту сказала мне ласковое
слово, погладила, как обычно, по щеке, я бы, наверное,
со слезами кинулась ей в объятия и все рассказала.
Но тетка ничего не понимала.
— Ну, что там у тебя еще за горе, Феридэ?
Так она говорила обычно, когда я приставала к ней
с какойнибудь просьбой. Но тогда мне показалось,
что этими словами она хочет сказать: «Не хватит ли,
наконец?!»
— Нет, ничего, тетя, — ответила я. — Позвольте, я вас
поцелую.
Всетаки тетка была для меня матерью, и я не хо
тела с ней расставаться, не поцеловав на прощание.
Не дожидаясь ответа, я схватила в темноте ее за руки
и поцеловала в обе щеки, а потом в глаза.
В комнате у меня все было перевернуто вверх
дном. На стульях валялась одежда. Из ящиков откры
того шкафа свешивалось белье. Девушка, решившаяся
на столь смелый шаг, не должна была оставлять, как
неряха школьница, свою комнату в таком виде. Но что
поделаешь? Я торопилась.
Я не зажигала лампу, так как боялась, что ктони
будь заметит в окне свет и придет. В темноте я кое
122
как нацарапала Кямрану несколько прощальных слов,
затем достала из шкафа свой диплом, перевязанный
красной лентой, несколько безделушек, дорогих мне
как память, да кольцо и сережки, оставшиеся от ма
тери, и все сложила в школьный чемоданчик.
Наверно, вот так поступали приемные дети, поки
дая чужой дом. Подумав об этом, я горько улыбнулась.
Куда идти? Это пришло мне в голову только на ули
це. Да куда я могла пойти? Утром было бы легче.
В мыслях рождались какието смутные планы. Глав
ное — пережить ночь. Но где укрыться в такой поздний
час? Кажется, все было предусмотрено, но не могла же
я с чемоданом в руках до утра бродить одна по полям!
В доме, конечно, вскоре поднимется переполох. В поли
цию, возможно, не обратятся, боясь позора, но поиски,
несомненно, начнутся. Поезд, экипаж, пароход — все
это отпадало. Так слишком быстро нападут на мой след.
Теперь, когда я решила жить самостоятельно, ни
что не могло принудить меня вернуться в ненавистный
дом. Но мое решение родные могли счесть за детское
безрассудство, за каприз взбалмошной девчонки и по
напрасну только мучили бы себя и меня.
Я знала, что письмо, которое напишу завтра тетке,
заставит их отказаться от поисков, и они уже больше
никогда не упомянут мое имя!
Сначала я подумала о подругах, живущих поблизо
сти. Они, конечно, могли принять меня хорошо. Но им
мой поступок мог показаться непонятным, даже небла
говидным. Они побоялись бы себя скомпрометировать,
приютив меня хотя бы на одну ночь. К тому же мне
пришлось бы както объяснять столь необычный визит.
Нет, у меня не хватило бы сил отчитываться перед чу
жими людьми, выслушивать их наставления. Наконец,
знакомые, о которых я в первую очередь вспомнила,
были известны также и моим домашним. Они кинулись
бы искать меня прежде всего у них. Да и родители
подружек не стали бы обманывать моих родственников,
они не сказали бы им: «Ее здесь нет».
123
Идти по проспекту, ведущему к станции, было опас
но, и я свернула в улочку Ичеренкейя. Темнота стано
вилась непроницаемой. Мной овладела растерянность,
в душу закрадывался страх, и вдруг я вспомнила про
нашу старую знакомую, переселенку с Балкан, которая
лет восемь—десять тому назад была кормилицей у моих
дальних родственников. Она жила на Сахрайиджедит
и часто наведывалась к нам в особняк.
В прошлом году, возвращаясь както после дли
тельной вечерней прогулки, мы зашли к ней и с пол
часа отдыхали у нее в саду. Она любила меня, я всегда
дарила ей коекакие старые вещи. Можно было, по
жалуй, эту ночь провести у нее дома, и никто бы не
додумался искать меня там.
По улице проезжала повозка. Я хотела было ее оста
новить, но потом раздумала: слишком опасно, да и мел
ких денег у меня не было. Волейневолей пришлось
идти пешком. Завидев в темноте какуюнибудь тень
или услышав шаги, я начинала дрожать и застывала на
месте. Любой заподозрил бы неладное, увидев ночью
одинокую женщину на безлюдной загородной дороге.
К счастью, мне никто не встретился. Только около ка
когото сада навстречу мне вышло несколько пьяных
мужчин, горланивших песни, но все обошлось благопо
лучно, я перелезла через низенькую садовую изгородь
и переждала, пока гуляки пройдут мимо. На мое счас
тье, в саду не оказалось собаки, а не то мне пришлось
бы худо.
Уже на улице Сахрайиджедит я встретила сторо
жа, который устало волочил по мостовой свою палку.
Но и тут мне повезло, он не заметил меня и свернул
в темный переулок.
Увидев меня, кормилица и ее старый муж были
несказанно удивлены. Я рассказала им небылицу, ко
торую придумала по дороге:
— Мы с дядей, старшим братом матери, возвраща
лись из Скутари, но у экипажа сломалось колесо. В та
кой поздний час другого экипажа найти не удалось, при
124
шлось возвращаться пешком. Издали мы увидели огонек
в вашем окне. Дядя сказал: «Ступай, Феридэ. Это не
чужие. Переночуй у кормилицы, а я зайду к своему то
варищу, который живет поблизости».
Мой рассказ был не очень складен. Пожалуй, эти
простодушные люди не очень поверили ему, однако
приютить у себя на ночь «госпожу» было для них
большой честью, и они не досаждали мне расспро
сами.
На следующее утро чистенькая, пахнущая цветоч
ными духами постель, приготовленная бедной корми
лицей для меня, была пуста. Если женщина и заподо
зрила неладное, то было уже поздно — птица улетела.
В ту ночь, потушив лампу и уставившись в темноту,
я разработала подробный план, в котором основное ме
сто отводилось моему диплому, перевязанному красной
ленточкой. До того дня я считала, что ему суждено ва
ляться да желтеть в шкафу, но теперь все мои надежды
и чаяния были связаны с этой бумажкой, о которой
посторонние отзывались весьма похвально. И вот бла
годаря диплому я смогу работать учительницей в ка
комнибудь вилайете
1
Анатолии и быть всю жизнь сре
ди детей, веселой и счастливой.
До отъезда из Стамбула я решила укрыться в Эйюбе
у Гюльмисалькалфы, старой черкешенки, которая была
нянькой моей покойной матери. Когда мать выходила
замуж, Гюльмисаль пристроилась помощницей у ста
рой надзирательницы из Эйюба.
Она очень любила мою мать и терпеть не могла те
ток, которые платили ей тем же. Пока была жива ба
бушка, Гюльмисаль иногда приходила в особняк, при
носила мне пестрые, разноцветные игрушки, которые
продавались только в Эйюбе. Но после смерти бабушки
няня перестала у нас появляться, и тетки тотчас забыли
1
В и л а й е т — административная единица: провинция, гу
берния, округ.
125
о ней. Не знаю причины этой неприязни, но мне кажет
ся, в прошлом у них были какието счеты.
Словом, для меня во всем Стамбуле не было места
надежнее, чем дом Гюльмисалькалфы.
Я была уверена, что, получив мое письмо, содер
жание которого представлялось мне все отчетливее,
тетка только всплакнет. Это ничего! Ну а что касается
подлого сыночка? Думаю, совесть не позволит ему по
казаться мне на глаза (человек какникак), даже если
он выследит мое местопребывание.
Рано утром я подошла к дому Гюльмисаль. Калит
ка оказалась открытой, хозяйка мыла каменный дво
рик. Выкрашенные хной волосы выбивались у нее из
под платка, на босых ногах были банные чувяки.
Я остановилась у калитки и молча наблюдала за
ней. Лицо мое было плотно закрыто чадрой. Гюльми
саль не могла узнать меня.
— Вам чтонибудь надо, ханым? — спросила она,
растерянно тараща поблекшие голубые глаза.
Судорожно глотнув несколько раз воздух, я спро
сила:
1
— Дады
, не узнаешь?
Мой голос неожиданно поразил Гюльмисаль, она
отпрянула, словно в испуге, и воскликнула:
— Аллах всемогущий!.. Аллах всемогущий!.. От
крой лицо, ханым!
Я поставила чемоданчик на мокрые плиты двора
и откинула чадру.
— Гюзидэ! — глухо вскрикнула Гюльмисаль. — Моя
Гюзидэ пришла!.. Ах, дитя мое!.. — Она бросилась ко
мне и обняла слабыми руками с вздутыми венами.
Слезы ручьем текли по ее лицу.
— Ах, дитя мое!.. Ах, дитя мое!.. — всхлипывала она.
Мне была понятна причина такого волнения. Го
ворили, что с возрастом я все больше походила на
1
Д а д ы — нянька, кормилица.
126
покойную мать. Одна ее давняя подруга часто гово
рила:
— Не могу без слез слушать Феридэ. Голос, ли
цо — совсем Гюзидэ в двадцать лет.
Вот почему так разволновалась Гюльмисалькал
фа. До этой встречи я никогда не думала, что слезы
на глазах у женщины могут доставить мне столько
радости.
Я помню мать както очень смутно. Неясный образ
ее, всплывающий в моей памяти, можно сравнить, по
жалуй, со старым запыленным портретом, где краски
потускнели, а контуры стерлись, — с портретом, кото
рый давно уже висит в забытой комнате. И до того дня
этот образ не пробуждал во мне ни грусти, ни чувства
любви. Но когда бедная, старая Гюльмисалькалфа за
кричала: «Моя Гюзидэ!» — со мной произошло непо
нятное: перед глазами вдруг возник образ матери, за
щемило сердце, и я заплакала навзрыд, приговаривая:
«Мама!.. Мамочка!»
Несчастная черкешенка, забыв про свое горе, при
нялась утешать меня.
Я спросила сквозь слезы:
— Скажи, Гюльмисаль, я очень похожа на маму?
— Очень, дочь моя! Увидев тебя, я чуть с ума не
сошла. Мне почудилось, будто это Гюзидэ. Да пошлет
тебе Аллах долгой жизни!
Через минуту Гюльмисаль, заливаясь слезами, раз
девала меня, как ребенка, в своей комнате, окна кото
рой выходили в выложенный камнями дворик.
Никогда не забуду радости первых часов пребыва
ния в ее маленькой комнатушке с батистовыми зана
весками на окнах. Гюльмисаль раздела меня и уложи
ла в кровать, застеленную тканым покрывалом. Я по
ложила голову к ней на колени, и она гладила мое
лицо, волосы и рассказывала о матери. Она рассказы
вала все по порядку, начиная с той минуты, когда впе
рвые взяла на руки новорожденную, завернутую в си
ний головной платок, и кончая днем разлуки.
127
Потом и мне пришлось все рассказать, и я выложи
ла Гюльмисаль мои злоключения. Сначала она слушала
с улыбкой, будто детскую сказку, лишь часто вздыхала,
приговаривая: «Ах, дитя мое!» Но когда я дошла до
описания событий минувшего дня и своего побега, за
явив при этом, что ни за что не вернусь в особняк,
Гюльмисаль не на шутку разволновалась:
— Ты поступила как маленькая, Феридэ... Кям
ранбей достоин осуждения, но он раскается и больше
такого не сделает...
Разве можно было доказать ей, что я права в своем
возмущении?
— Гюльмисалькалфа, — сказала я под конец. — Моя
милая старая Гюльмисаль, не пытайся меня разубедить.
Напрасный труд. Я поживу у тебя несколько дней, а
потом уеду в чужие края, где буду трудом своих рук
добывать средства к жизни!
Глаза старой черкешенки наполнились слезами. Она
гладила мои руки, подносила их к губам, прижимала
к щеке и говорила:
— Могу ли я не жалеть эти ручки?
Я усадила старую Гюльмисаль к себе на колени
и стала ее укачивать, гладить ее морщинистые щеки...
— Пока что этим рукам не грозит большая опас
ность. Что им придется делать? Разве только трепать
за уши проказливых малышей.
Я так весело расписывала будущую жизнь в Ана
толии, так увлекательно рассказывала, как буду там
учительствовать, что в конце концов мое восторжен
ное настроение передалось и Гюльмисалькалфе. Она
вынула из стенной ниши маленький Коран, заверну
тый в зеленый муслин, и поклялась на нем, что нико
му не выдаст меня и если ктонибудь из наших придет
к ней искать меня, то уйдет ни с чем.
В тот день до самого вечера мы занимались с Гюль
мисаль домашними делами. Раньше я жила на всем го
товом, мне ни разу не пришлось сварить себе даже яйца.
Теперь все должно было измениться. Разве я могла на
128
нять повара или служанку? Пока рядом Гюльмисаль
калфа, мне надо учиться у нее вести хозяйство, стря
пать, мыть посуду, стирать и, хоть стыдно признаться,
штопать чулки.
Я разулась и сразу же принялась за дело. Не об
ращая внимания на крики Гюльмисалькалфы, доста
ла из колодца несколько ведер воды и вымыла в ком
нате пол, вернее, залила его как следует водой. После
этого мы сели с Гюльмисаль у колодца и стали чис
тить и перебирать овощи.
Легко сказать — «чистить овощи», но какая это,
оказывается, тонкая работа! Увидев, как я чищу кар
тофель, Гюльмисаль закричала:
— Дочь моя, ты полкартошки срезаешь с кожурой!
Я удивленно поглядела на нее:
— А ведь верно, Гюльмисаль. Хорошо, что сказала.
Эдак я до конца жизни выбрасывала бы зря полови
ну картошки, которую покупала бы на свои трудовые
гроши.
В кармане у меня лежала маленькая книжка, куда
я решила записывать все, чему научусь у Гюльмисаль
калфы.
Вопросы так и сыпались на старую черкешенку:
— Дады, сколько стоит одна картофелина?
— На сколько сантиметров, самое большее, надо
срезать картофельную шелуху?
— Дады, сколько ведер воды нужно, чтобы вымыть
пол?
В ответ на мои вопросы Гюльмисаль только смея
лась до слез. Не могла же я обучить неграмотную чер
кешенку новым методам преподавания!
Домашняя работа развлекла меня. Я радовалась:
боль вчерашних потрясений начала утихать.
Поставив кастрюли на огонь, мы сели в кухне на
чистые циновки.
— Ах, дорогая Гюльмисаль, кто знает, как прекрас
ны места, куда я поеду! Арабистан мне помнится смут
но. Анатолия, конечно, во много раз красивее. Говорят,
129
анатолийцы совсем не похожи на нас. Сами они, гово
рят, совсем нищие, но зато сердцем богаты, да еще как
богаты!.. У них никто не посмеет попрекнуть совершен
ным благодеянием не то что бедного сироткуродствен
ника, но даже своего врага. У меня там будет маленькая
школа, я ее украшу цветами. А ребят будет в школе
целый полк. Я велю им называть себя «аблой». Детям
бедняков я буду собственными руками шить черные
рубашки. Ты скажешь: какими там руками?.. Не смейся.
Я и этому научусь.
Гюльмисаль то смеялась, то вздыхала и хмурилась.
— Феридэ, дитя мое, — вдруг начинала она, — ты
ступаешь на неверный путь...
— Посмотрим еще, кто из нас ступил на непра
вильный путь.
Покончив с хозяйственными делами, я написала
тетке грозное письмо. Вот отрывок из него:
«...Буду откровенна с тобой, тетя. Кямран никогда
не сказал мне ничего плохого. Это слабый, ничтож
ный, неприятный человек. Я всегда видела в нем ма
менькиного сыночка, бесхарактерного, самовлюблен
ного, избалованного и бездушного. Стоит ли перечис
лять его добродетели? Он никогда мне не нравился.
Я не любила его и вообще никогда не питала к нему
никаких чувств. Ты спросишь, как же в таком случае
я соглашалась выйти за него замуж? Но всем извест
но, что чалыкушу — птичка глупая. Вот и я соверши
ла глупость и, к счастью, вовремя опомнилась.
Вы все должны понять, какое страшное несчастье
для вашего счастливого семейства могла принести де
вушка, так плохо думающая о вашем сыне. И вот се
годня, расставшись наконец с вами, оборвав все связи,
я предотвратила это несчастье и тем самым частично
отплатила вам за то добро, которое видела все эти
годы в вашем доме.
Я надеюсь, после этого письма даже имя мое бу
дет для вас равносильно непристойности. И еще вам
следует знать: неблагодарная, невоспитанная девчон
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]