Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Королек – птичка певчая
.pdf
по саду с медным кувшином в руках, подбирая сухие
ветки. Наконец она появилась с чашкой дымящегося
молока.
— Молоко не такое, каким бы я хотела тебя угостить,
Кямран. Но через три дня... Что у нас сегодня? Да, в
четверг утром приглашаю тебя на угощение. Напою мо
локом от той же овцы, но увидишь: это будет волшеб
ный, ароматный напиток. Как я это сделаю? Секрет. Те
бе не интересно? Какая бесчувственность! Тогда открою
тебе тайну. Три дня подряд я буду кормить овцу гру
шами... Мне кажется, ты замерзаешь. Свежо немного.
Или хочешь, чтобы тетя Бесимэ отругала меня? Скажет:
«Сумасшедшая девчонка, простудила моего сына!» По
стой, я привыкла к холоду и сырости. Возьми мой шарф.
Феридэ сняла с себя красный шерстяной шарф
и накинула его на плечи Кямрана, который легонько
вздрагивал, словно жаловался на утреннюю сырость.
Ему вспомнился другой вечер. Это было десять лет
тому назад. Маленькая школьница в коротеньком пла
тье, черном переднике... Они стоят в саду у большого
камня. Она сняла свое темносинее пальто... Детские
пальчики запачканы фиолетовыми чернилами. Девоч
ка сказала: «Охранять тебя от болезней — это теперь
моя обязанность...»
— Кямран, да ты как старик! Уронишь чашку, обо
жжешь колени... Почему такой задумчивый?
— Так, вспомнил чтото...
— Вот и я тоже... — быстро перебила Феридэ, слов
но хотела помешать Кямрану высказаться. — Увидела
эту шаль на твоих плечах и вспомнила, как дразнили
тебя «Кямранханым».
* * *
Феридэ села напротив на кухонную скамейку. На
ней было просторное платье из плотного, матового шел
ка, что делают в Бурсе, сшитое на провинциальный ма
нер, все в легких, широких складках, скрывавших фи
гуру женщины. Она положила локти на колени, упер
411
лась подбородком в ладони так, что закрыла щеки паль
цами, и принялась говорить.
Кямран впервые так близко видел ее лицо, такое
светлое и чистое. Он нашел его слегка похудевшим, осу
нувшимся. От этого глаза Феридэ казались еще больше,
а едва заметная тень в уголках делала их даже темными.
Пять лет назад голубые глаза Чалыкушу были полны
светящегося блеска, а сейчас они напоминали цветы,
опаленные огнем. Глаза, как прежде, смеялись, смотрели
без смущения, с невинной смелостью, но Кямрану по
казалось, что он уже не видит, как прежде, всей их глу
бины, их дна.
Причесана Феридэ была тоже както попровинци
альному: впереди пробор, сзади две толстые косы, за
плетенные так плотно, что стягивали кожу на лбу и
висках, слегка приподнимая кончики бровей. От этого
тонкие голубоватые жилки под ее прозрачной, нежной
кожей проступали еще яснее.
Кямран почти не понимал, о чем говорит Феридэ,
он только вслушивался в ее голос, любовался ею. Он
обратил внимание, что цвет лица у Феридэ совсем не
такой, какой бывает у молодых женщин, счастливых
в семейной жизни. Он разглядел на ее лице болезнен
ную прозрачность, скрытый огонь, похожий на лихо
радочный румянец, который встречается у роз, увяд
ших на кусте несорванными, да у девушек, обречен
ных стариться без любви.
Утренний свет делал это лицо таким тонким, та
ким выразительным... Молодой человек сидел как за
чарованный. Ему хотелось плакать. Кямран никогда
не думал, что страдание может сделать девичье лицо
таким прекрасным.
Улыбка не сходила с губ Феридэ. Чистый голос
опять зазвучал печально, как хрусталь, в котором не
видимая трещина. Феридэ вспомнила детство.
Кямран осмелел и спросил, как она жила послед
ние годы.
Феридэ сделалась серьезной и покачала головой:
412
— Этого я не помню, Кямран. Помню все до того,
как мне исполнилось пятнадцать лет, помню, как я впер
вые приехала в Текирдаг, а все остальное точно в тума
не... Ничего не вижу...
Казалось, и глаза Феридэ застилал туман. Она скло
нила голову набок и смотрела кудато вдаль.
* * *
И всетаки Феридэ заговорила о последних годах
своей жизни. Она рассказала про Хаджикалфу, мух
тара Зейнилер, странного Реджебаэфенди. Лицо ее
смеялось, но в глазах и жестах проскальзывала непо
нятная усталость, и тогда чуть заметное дребезжание
надтреснутого хрусталя в ее голосе усиливалось, слов
но слышался стон раненого сердца.
Когда Феридэ упомянула о береге реки, Кямран
невольно зажмурился и подумал: «Может, это и есть
то самое место у водопада, где она клала голову на
колени возлюбленного, играющего на тамбуре, и смот
рела ему в глаза?»
Чалыкушу рассказала еще несколько пустячных эпи
зодов из своей жизни, потом как бы невзначай добавила:
— Кямран, а ведь ты еще не видел карточки Хай
руллахабея.
Она сняла золотой медальон, висевший у нее на
шее, и протянула кузену. Молодой человек побледнел
и взял фотографию. Феридэ вытянула шею, чтобы по
смотреть вместе с ним.
— Взгляни на это лицо, Кямран. Какая красота,
какое благородство! Не правда ли?
Молодой человек бросил взгляд на Феридэ. Она за
думчиво и с такой нежностью любовалась фотографией,
что не заметила его взгляда. Пожалуй, в жизни Кямрана
эта минута была самой горькой, самой мучительной и
жестокой. Значит, тонкая, невинная, изящная красота
Феридэ досталась огромному седоволосому старику с
грубым лицом!.. Воображение рисовало страшные кар
тины. Ему представилось, как Феридэ бьется в руках
413
этого старика. Из ее полузакрытых глаз на порозовев
шие от стыда щеки катятся слезы. Детские невинные
губы подрагивают, словно молят о пощаде...
Чалыкушу не смотрела на Кямрана, но, наверно,
уловила ход его мыслей, вздрогнула, медленно спря
тала медальон на груди и сказала:
— А теперь, Кямран, извини, я пойду... Кажется,
у нас сегодня гости.
IV
Прошло только десять дней с тех пор, как Чалы
кушу вернулась в родное гнездо. Но каждый вечер
Азизбей повторял:
— Замечаете, дети?.. Дом словно преобразился. На
этот раз Чалыкушу, как ласточка, принесла на своих
крыльях весну. Жаль, что прошел еще один день!
Феридэ смеялась:
— Это не страшно, дядюшка. Через несколько лет
я опять получу разрешение и приеду. Не горюйте. К то
му же впереди у вас еще столько дней... Зачем же за
ранее омрачать нашу радость?
Чалыкушу сделалась прежней Чалыкушу. Она
ожила, словно распустившийся цветок под лучами со
лнца после бури. Она опять верховодила детворой —
юными обитателями дома. Все, начиная от трехлетней
дочери Мюжгян и Недждета и кончая Нермин, кото
рой уже шел восемнадцатый, очень привязались к Ча
лыкушу, с утра до вечера бегали за ней по пятам, на
полняя особняк радостью, весельем и хохотом. Иногда
они так расходились, что старшим приходилось делать
им замечание. Впрочем, резвость Чалыкушу всех ра
довала. Ведь какникак в прошлом они с Кямраном
были женихом и невестой, и все вначале боялись, как
бы не открылись старые раны, кажется зарубцевавшие
ся за последние пять лет. Но необузданная веселость
Феридэ и тихое, безмятежное счастье Кямрана, кото
рому словно нужно было только одно — издали смот
414
реть на нее, всех успокоили. Одни лишь тетушки счи
тали, что осторожность никогда не мешает, и старались
изо всех сил восстановить между молодыми людьми
стародавние отношения «старшего брата» и «младшей
сестренки». Как не говорят громко в комнате, где за
снул больной ребенок, так и в их присутствии не вспо
минали о грустном прошлом.
Иногда Азизбей вдруг спрашивал у Феридэ:
— Нельзя ли погостить у нас подольше?
Но в ответ она только мрачнела.
— Это невозможно, дядюшка, — отвечала она. — Ча
лыкушу — мать другого гнезда, ее там ждут.
* * *
Кямран ревновал гостью к маленькому Недждету.
Чтобы их разлучить, приходилось ждать, пока ребе
нок заснет на руках у Чалыкушу.
Однажды Кямран был свидетелем такой сцены.
Феридэ огорченно говорила малышу:
— Нука, Недждет, скажи... Скажи еще раз: тетя,
тетя, тетя...
Мальчик не повиновался, мотал белокурой голов
кой и твердил:
— Мама, мама, мама...
— Оставь, Феридэ, — робко сказал Кямран. — Пусть
говорит «мама». Что здесь плохого? Может, мальчуган
испытывает в этом потребность.
Феридэ ничего не ответила, наклонилась и долго
гладила волосы Недждета.
V
Както утром Кямрана разбудил легкий стук в ок
но. Он сразу догадался... Так поднимать с постели мог
ла только Феридэ.
Чалыкушу снова приглашала его к большому оре
ховому дереву на ранний завтрак. На столике уже
стояло молоко, котороe, как она обещала, ароматно
415
пахло грушами; рядом — маленькие провинциальные
чуреки и блюдечко с чемто розовым, похожим на
варенье.
Феридэ помазала чурек этим вареньем и протяну
ла Кямрану:
— Любуйся искусством моих рук. Не знаю назва
ния чуреков, но варенье зовется гюльбешекер.
Феридэ опять взяла низенькую кухонную скамей
ку и села у ног Кямрана.
— А теперь скажи, Кямран, нравится тебе гюльбе
шекер?
— Нравится, — улыбнулся молодой человек.
— Ты любишь гюльбешекер?
— Люблю.
— Нет, не так, Кямран... Скажи: «Я люблю гюль
бешекер».
— Я люблю гюльбешекер, — повторил Кямран
и засмеялся, не понимая смысла этой странной при
хоти.
Щеки Феридэ горели румянцем, глаза искрились,
ресницы смущенно подрагивали. Она наклонилась
к Кямрану и взволнованно спросила:
— Ну, еще раз, Кямран: «Я люблю гюльбешекер!»
Молодой человек восторженно смотрел на ее вздра
гивающие губы; они даже чуть кривились, как у ребен
ка, который готов заплакать, если ему не дадут то, чего
он просит.
— Я очень люблю гюльбешекер. Очень люблю...
Так, как ты хочешь...
Феридэ радостно хлопала в ладоши. Губы ее сме
ялись, а из глаз текли слезы. Она подтрунивала над
собой, словно стыдила когото чужого, расстроивше
гося изза пустяка:
— Как глупо, как глупо так радоваться оттого, что
похвалили твое искусство!
Феридэ вытирала слезы, но они все текли и тек
ли. Вдруг она приглушенно вскрикнула, закрыла ли
цо и плача побежала в дом.
416
* * *
Через несколько дней под вечер Кямран и Азиз
бей возвращались с рынка. У ребятишек вошло в обы
чай, заметив их издали, выстраиваться у ворот в ожи
дании подарков — фруктов, конфет, шоколада.
Кямран одарял попрошаек, и вдруг ктото бросил
ему под ноги горсть мелких камней. Наделив послед
него малыша, он оглянулся. Это была Чалыкушу. Она
стояла чуть поодаль под большим каштаном и делала
рукой какието знаки.
— Вам, должно быть, понятен смысл, Кямранбей?
Ведь существую еще и я...
Как всегда, собираясь пошутить или наказать ку
зена, Феридэ обращалась к нему на «вы».
— Выходит, вы раньше времени дали мне отстав
ку, — с улыбкой продолжала она. — А где же моя доля?
Думаете, ваши старые проделки забыты, эфендим?
Или — плата за молчание, или — сегодня вечером за
столом я оглашу историю, которая произошла у чинары.
Феридэ смеялась, показывая Кямрану кончик ро
зового языка, как она делала десять лет тому назад у
этих же ворот. Кямран достал из кармана пальто ко
робку.
— Разве я еще не рассчитался, Феридэ? — спросил
он. — Вот так совпадение! Как раз сегодня я купил шо
коладные конфеты с ромом. Хотел сам съесть тайком...
Но если мне угрожают разоблачением, что поделаешь...
Лицо Феридэ озарилось детской радостью.
— Ах как чудесно, как чудесно! — воскликнула она.
— Но с одним условием, Чалыкушу: я сам положу
их тебе в рот.
— То есть как это?
— Очень просто. Как я хотел это сделать десять
лет тому назад.
Кямран поднес конфету к губам Феридэ. Она на
мгновение заколебалась, затем подалась вперед и взя
ла ее губами.
417
Съесть подобным же образом вторую конфету Ча
лыкушу отказалась, несмотря на настойчивые просьбы
Кямрана.
— Дай сюда, — сказала она. — После ужина мы съе
дим ее вместе с Недждетом.
— Феридэ, давай пройдемся до той изгороди. По
смотрим на море. Оно такое прекрасное! Будем раз
говаривать и любоваться им.
— Хорошо. Только надо отнести домой коробку.
Одну минуту.
Впервые Кямран осмелился дотронуться до Фери
дэ, он схватил ее за руку:
— Нет, Феридэ, я не верю. Скажешь: «Подожди
минуту...» — и не придешь. А если придешь, то кто
знает, когда и как... Знаешь, я потерял уже к тебе
доверие.
Феридэ ничего не ответила, лишь потупилась и мед
ленно поплелась рядом с Кямраном.
В этот вечер Кямран был грустен, рассеян. Он уже
не мог сдерживаться и все время жаловался, отрыви
сто, бессвязно.
На море уже опускались вечерние сумерки, вдали
показалась стая птиц.
— Посмотри, Феридэ, — сказал Кямран, — скоро
и ты улетишь, как они... Да?
Феридэ молчала.
— Скажи, неужели ты без сожаления расстанешься
с тетушками, двоюродными братьями, сестрами, со сво
ими друзьями, с этими местами, где проходило твое
детство?
И опять она ничего не сказала.
— Неужели, если ты счастлива в своем доме и не
сешь счастье другим, тебе не будет больно за наше
гнездо, которое осиротеет без тебя?
Феридэ не отвечала, даже не слушала. Она писала
чтото огрызком карандаша на коробке, чтото зачер
кивала...
— Не хочешь отвечать? — спросил Кямран.
418
В голосе его звучала обида. Чалыкушу задумчиво
посмотрела на кузена.
— Прости, Кямран. Мысли мои блуждали далеко.
Я прослушала, что ты сказал. Мне вспомнилась ста
ринная песня, которую я некогда слышала, но потом
забыла... Не знаю почему, именно сейчас я вспомни
ла ее. Вот слова, я записала, чтобы опять не забыть.
Хочешь — прочти. Извини меня, я продрогла, пойду
домой.
Кямран прочел четыре строчки, написанные нераз
борчивым почерком Феридэ:
Моя светлая любовь, не открывай мне уста, не надо!
Не проси меня петь никогда, сердце полно муками ада.
Жестокая, не перечь мне. В тебе лишь отрада.
Не проси меня петь никогда, сердце полно муками ада.
VI
Феридэ стала избегать Кямрана. Она угадывала все
его хитрости, разрушала все ловушки, которые он рас
ставлял, стремясь остаться с ней наедине. А разгова
ривая с кузеном в присутствии посторонних, она не
смотрела ему в лицо, отводила глаза.
На четвертый день под вечер все домашние вместе
с детьми ушли в гости. Вернуться они должны были
не раньше вечернего эзана.
На улице сердитый ветер гнал тучи пыли, свистел
и завывал на окрестных холмах. Но Кямрану не си
делось дома, и он вышел побродить.
Деревья шумели и дрожали, словно по ним бара
банил невидимый дождь. Дорогу, убегающую вдаль,
перерезали песчаные вихри.
Пыль била Кямрану в лицо, попадала в глаза. Че
рез каждые пять шагов приходилось останавливаться
и поворачиваться к ветру спиной.
На вершине небольшого голого холмика Кямран
увидел несколько каменных глыб. Рядом билось, сги
419
баясь на ветру, размахивая оголенными ветвями, то
щее низкорослое деревце. Кямран свернул с дороги,
подошел к скалам и сел с подветренной стороны. Кру
гом было безлюдно, как в пустыне. Никогда еще при
рода не представлялась такой безжизненной, ее пре
лести — такими никчемными, а жизнь — лишенной
всех надежд.
Вдруг вдали на дороге, которая словно пролегала
по морю, появился человек. Судя по пестрому одея
нию, это была женщина. Сам не зная почему, Кямран
спустился с холма и пошел навстречу. Через несколь
ко минут он узнал светлорозовый чаршаф Нермин.
Девушка тоже его увидела и замахала зонтиком.
«Странно, — удивился Кямран. — Почему Нермин
не вместе со всеми? Почему она одна?» — и зашагал
быстрее.
Девушка шла, наклонив голову, придерживая од
ной рукой юбку, другой — пелерину чаршафа, кото
рая рвалась вверх и билась на ветру, как крыло хищ
ной птицы.
Наконец Кямран разглядел лицо девушки, и серд
це его учащенно забилось: под светлорозовым чарша
фом Нермин была Феридэ.
Их разделяло уже несколько шагов. Неожиданно
ветер вырвал из рук Феридэ зонтик. Она вскрикнула
и хотела кинуться за ним, но тогда ветер взметнул ее
юбку, подняв пелерину, растрепал волосы. Кямран по
доспел вовремя. Он поймал зонтик возле кустов, под
бежал и прикрыл Феридэ от ветра полами своего паль
то, помог поправить чаршаф.
— Как хорошо, что я встретила тебя, Кямран. Ве
тер, словно стая настоящих чалыкушу, налетел на ме
ня и чуть не унес.
Она хотела сказать еще чтото, но порыв вет
ра заставил ее опять пригнуть голову, закрыть глаза
и рот.
Они зашагали по дороге. Кямран попрежнему пы
тался защитить ее от ветра своим пальто.
420
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]