Югославско-советские отношения. 1939–1941

ориентированных людей, которые открыто разделяли интересы со­ветского правительства. Вот почему считалось, что отношение кня­зя Павла к русским эмигрантам менялось. Точно так же считалось, что благосклонное отношение к русской эмиграции поддержива­лось офицерским составом и высшими слоями общества, особенно внутри сербского национального корпуса. Британцы полагали, что в будущем, после достижения соглашения с хорватами, упрочится положение оппозиционных политических сил, которые не питают антисоветских настроений, и со временем они войдут в правитель­ство и смогут изменить отношение Югославии к Советскому Союзу. В Лондоне также считали, что на югославской политической сцене, за исключением ряда оппозиционных политиков и пылких коммуни­стов, студентов и интеллектуалов, нет искренних сторонников поли­тики сближения с Советами, а с другой стороны, что правительство при необходимости оправдывало свои действия страхом перед «со­ветизмом и большевизмом». Что касается югославской армии было невозможно определить, существовали ли в ней сильные просовет­ские настроения, но было совершенно очевидно, что славянофиль­ство может легко связать армию с Советами, укрепляя и расширяя чувство славянского единения. В общественном мнении было замет­но распространение духа славянского братства, при этом более чем красноречиво просоветские настроения проявляла демократическая часть югославского общества. Считалось, что наиболее демократиче­ски настроенная часть общества и большая часть общественного мне­ния приветствовали создание советско-британо-французского союза, хотя отмечалось, что большая часть югославской элиты, в принципе приветствуя и поддерживая создание подобного союза, испытывает серьезные сомнения в искренности советской внешней политики, не верит в силу советского оружия и прочность советского союзни­чества. Был сделан вывод, что славянофильские симпатии не будут играть существенной роли в политике правительства Цветковича1. Очевидно было, что традиционные прорусские и славянофильские настроения были весьма распространены среди сербской части югос­лавской общественности, но они отличались от настроения и поли­тики недавно сформированного кабинета. Кроме того, политическая и военная элита не верила в силу и верность СССР, открыто в нем сомневалась и часто демонстрировала высокую степень предрас­судков, невежества и неосведомленности в отношении его реальных возможностей. Зная о некоторых деталях проходивших тогда пере-

что Югославия не присоединится к Антикоминтерновскому пакту. Цинцар-Маркович объяснил такую позицию тем, что присоедине­ние к пакту в самой Югославии было бы расценено как диплома­тический шаг, имеющий отчетливую антирусскую окраску. По его мнению, эмоциональная связь с Россией, особенно характерная для сербского народа, сделали подобный акт югославского правительства весьма непопулярным1. Сам Цинцар-Маркович довольно сдержанно относился к немецким собеседникам, оправдывая политику прави­тельства Югославии сильными прорусскими настроениями, избегая упоминания Советского Союза и таким образом провоцируя их. Тем самым он продемонстрировал явную разницу между просоветскими и прорусскими настроениями. Точно так же правительство открыто рекомендовало прессе ни в коем случае не совершать нападок на со­ветско-германский пакт и подчеркивать его значение в глазах обще­ственности2. Это соотносилось с усилиями югославского правитель­ства проводить в отношении Германии политику как можно более интенсивного сближения, а в отношении Советов – политику отказа от обид, но не предпринимать какие-либо решительные шаги в на­правлении установления дипломатических отношений.

свои прежние границы. Именно такую позицию Будапешт занял в ходе раздела Чехословакии. Румыния после ухода Титулеску все больше поворачивала вправо как во внешней, так и во внутренней политике, поэтому было ясно, что ее курс на тесное сотрудничество с Югославией в определенный момент окажется под вопросом, осо­бенно если ей представится шанс занять Банат и подвинуть границу к Тисе. Болгария, несмотря на свою приверженность мирному уре­гулированию территориальных споров с Югославией, продолжала утверждать, что в отношении нее была допущена несправедливость по окончании Первой мировой войны, и не оставляла своих планов в отношении Македонии и юго-восточной Сербии. Греция, находив­шаяся под давлением Италии и тесно связанная с Великобританией, оставалась единственной страной, на альянс с которой могла рас­считывать Югославия, если бы выступила на стороне западных союзников.

страны часто интерпретировалась белградским обществом как га­рантия того, что Советский Союз сможет эффективнее и лучше, чем Великобритания и Франция, защищать интересы славян в Европе. Было также очевидно, что у немецкой пропаганды имелись собствен­ные резоны поддерживать югославов в этой уверенности. Британцы были убеждены, что подобная немецкая политика, безусловно, нега­тивно скажется на долгосрочных интересах Германии. Это ослабляло позицию Великобритании в Югославии, поскольку все больше ру­софилов в стране верили в существование британо-советского кон­фликта и публично заявляли о такой опасности1. Рост пророссийских настроений в Югославии вызвал и некоторые подозрения у междуна­родной общественности, распространялись слухи, будто югославское правительство тайно направило эмиссара в Москву для межгосудар­ственных переговоров. Понимая всю степень опасности подобных сенсационных заявлений, министр иностранных дел Югославии при­казал югославским представителям за границей самым решительным образом опровергать подобные новости2.