Простые ответы на вечные вопросы

Люцифер прокрадется, как тень,

С тихими вечерними тенями.

Но когда воздушный лунный знак

Побледнеет, шествуя к паденью,

Снова станет трупом старый маг,

Люцифер — блуждающею тенью.

в ботинке. Стоит пожарному почистить на дежурстве сапоги — жди вызова. А если, вернувшись из отпуска, тебя не окатят водой из брансбойта — снова придется ехать на пожар. А на космодроме в Плесецке все знают: если перед запуском ракеты-носителя на ней не написать «Таня» — жди беды!

выглянула собака или утром встретился человек, даже самый благорасположенный, но с поврежден­ным правым глазом или бедром, он отскочит, отворо­тится, не раз зажмурит глаза. Что бедственнее такой жизни — все подозревать, во всем видеть препятст­вие, когда все должно возводить его душу к Богу?»

От слова «миф» веет чем-то далеким и загадоч­ным, словно дохнул откуда-то налетевший знойный ветер Древней Эллады и напомнил про подвиги Ге­ракла, золотое руно, Ясона и Медею, и, конечно же, бесстрашного баловня судьбы Одиссея. Греческие мифы — красивые, нередко поучительные, сегодня не более чем занимательное чтение для просвещен­ного человека ХХI века, который со снисходительной улыбкой читает, как коварный и мнительный Крон пожирал своих детей, чтобы они не заняли его место...

В девятнадцатом веке было особо модно бороться с мифами. Тогда все, что хоть как-то было связано с религией, с легкостью объявлялось мифом. «Миф о Христе», «Разоблачение мифа», «Сумерки богов», «Похороны великого мифа» — такие заголовки пест­рели в книжных лавках, заманивая читателя в дебри псевдонауки. На горизонте уже занималась заря ма­териализма и господства чистого разума. Не одному десятилетию надо было минуть, пока не стало очевид­ным рождение новой беспощадной мифологии взамен старой, презренной и растоптанной. Обновленный пантеон полубогов требовал себе поклонения. Свя­щенные тексты теперь составлялись не в молчании отшельничества, а на заседаниях и пленумах. И за-

— Да ты дальше слушай! А когда я ему начал срав­нивать мои видения с откровениями Сведенборга, он поежился и сказал буквально следующее: «И что, вы считаете, что эти сумбурные видения действительно были от Бога?» Ну я тут, сам понимаешь, ничего вра­зумительного не мог ответить. Я как-то раньше счи­тал, что все нематериальное — значит, духовное — происходит от Бога. И нет никакой разницы, каким путем к тебе все это придет, главное, чтобы в жизни появился новый уровень духовности, о котором боль­шинство людей не имеет ни малейшего представле­ния. И здесь он меня загнал в тупик вопросом — зачем нужны видения, когда есть Христос? Я сначала не понял, о чем речь. Что плохого увидеть Христа реально, собственными глазами? А потом до меня до­шло. Он пояснил, что верующий человек и так посто­янно находится в общении со Христом, но не только не видит Его глазами, но даже и не хочет увидеть! Представляешь? Я всегда был уверен, что тот, кто хоть раз увидел Христа, или Богородицу, или хотя бы кого-нибудь из святых — значит, идет правильным путем, это как некая печать твоей праведности. Ока­залось, ничего подобного! Он говорит: «А вот пред­ставь себе, что прямо сейчас, здесь, в храме, перед нами вдруг яркий свет, и появился Христос, и при­стально на тебя смотрит? Каково?» Я ему честно сказал: «Мне было бы страшно. Почему? Потому что... ну как сказать, одним словом, я не вполне готов сейчас к такой встрече. Мне надо бы уединиться, со­средоточиться, начать молиться — вот тогда, навер­ное, было бы лучше, чтобы Христос ко мне пришел,