Простые ответы на вечные вопросы

неприятного запаха, источаемого дряхлым телом лю­бимого отца. В минуту вдохновения человек способен позабыть о голоде. И часто любовный, поэтический аффект души оказывается сильнее физиологического отвращения. Можно предположить, что монах, делая перевязку бомжу, совсем не замечал его нечистот и язв, ведь он увидел знакомые отцовские «морщинки на его руке». Из происшествия на площади видно, что любовь имеет поэтическую природу. Ведь поэзия — это отнюдь не зарифмованные строки, а особая разно­видность родства, образованная между вещами Про­мыслом Божиим. Произнесенное имя «Достоевский» пробуждает воспоминания о туманном Петербурге и наводит на мысль о русской идее. «Че Гевара» приво­дит на ум слова «Куба» и «революция». Так и для того, кто близок к святости и потому особо чувствителен к поэзии мира, морщинки на руке пожилого незнакомца заставляют увидеть в нем родного, любимого чело­века. Но вот какое дело: у любого старика на руке морщинки. Сколько же отцов способен обнаружить в мире упомянутый иеромонах? И сколько добра, не­возможного для других, он способен сотворить? За красивой девушкой, тони она в реке, способны бро­ситься в воду десятки мужчин. А за некрасивой? Чем она может привлечь или отблагодарить своего спаси­теля? Ей и многим подобным людям, которым нечем заплатить за добро, может помочь лишь та сила, кото­рая «не ищет своего». Платон называл подобную лю­бовь словом агапэ и считал ее совершенной. В отли­чие от остальных видов любви, она оставляет человеку свободу и поистине царский суверенитет, ведь если Ромео не может жить без Джульетты, а Пушкин тос­кует вдали от друзей, молодой иеромонах никогда не останется сиротой. Для того чтобы обрести отца, ему нужно всего лишь взглянуть на руки ближнего своего. Жертвенная любовь ничего не боится, потому что

подогнанные друг к другу. Очевидно, что текст изме­ниться не мог. Значит, изменился ты. Еще вчера ви­дел красоту лицом к лицу, оживленно беседовал с нею с глазу на глаз, но сегодня развратился и по­просту перестал ее замечать. В творческой сфере, пожалуй, лучше всего заметно это движение так на­зываемого ползучего «невольного греха», следствия нашей поврежденной природы. В отличие от обыва­теля, художник может судить о том, что незаметно для себя все же сделал что-то не то, замечая, как охлаждение к прекрасному сменяет вдохновение. Таким образом, гению для того, чтобы сбыться, недо­статочно просто воздерживаться от явного зла — при­ходится бороться за вдохновение с ползучей экспан­сией «невольного греха», прочно связывая свою жизнь с аскезой. Великий художник живет, лишь изредка нисходя до простых удовольствий и не задерживаясь при них дольше одного дня, на закате неизменно воз­вращается в свою цитадель. А потому пушкинский Моцарт, несомненно, прав: «Гений и злодейство — две вещи несовместные», ведь зло вредит в первую оче­редь совершившему его человеку, уничтожая спо­собность прозревать прекрасное. В замечательной экранизации «Маленьких трагедий» пушкинский сю­жет дополнен почти мистической деталью. Отравив Моцарта, Сальери пытается опытным путем разре­шить мучающее его сомнение: гений он или нет. Он нерешительно подходит к фортепьяно, струны которого еще не «остыли» после могучего моцартов­ского «Реквиема», и пробует импровизировать. Увы! Клавиши под его рукой издают лишь сухие деревян­ные щелчки, а в завершающих аккордах отчетливо угадывается двойной пистолетный выстрел — словно сделанный в упор холодным, расчетливым убийцей.