Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Люди театра
.pdf
ДОКУЧАЕВ
В тамбовском театре, в большом каменном здании,
в нижнем этаже, была огромная кладовая с двумя
широкими низкими окнами над самой землей: одно
на юг, другое на запад. Эта кладовая называлась
«старая бутафорская» игодами неотпиралась.
В старые времена, когда еще Григорьев ездил
сосвоей труппой влетние месяцы наярмарки, там
хранилась бутафория ивсякая рухлядь, которая путешествовала с актерами. Как-то великим постом
Григорий Иванович позвал машиниста Семилетова:
— Вот ключ, отопри кладовку, да сперва протри
снаружи левое окно. Там, под ним, втеатральном
уголке стоит белый китайский сундук… Помнишь?
Мы его ссобой возьмем вотъезд.
— Знаю, под колесом!
— А вы,— обратился он комне иВасе, — помогите ему вытащить сундук. Только невздумайте
огонь зажигать— там все сразу вспыхнет.
71
Владимир Гиляровский
Крякнул ключ, завизжала окованная железом
дверь, имы очутились впотемках— только можно
было разглядеть два окна: одно полутемное, заросшее паутиной, другое посветлее. И вся эта масса
хлама была сплошь покрыта пылью, как одеялом,
только слева непонятные контуры какие-то торчали. Около двери, налево, широкая полка, на ней
сквозь пыль можно рассмотреть шлемы, короны,
латы, конечно бумажные. Над ними висели такиеже мечи, сабли, шестоперы.
Это ибыло начало театрального уголка… Вдругой половине, где хранились еще отпостройки театра строительные материалы — листовое железо
идеревянные рамы павильонов,— ничто неостановило внимания под сплошной пеленой пыли.
Вася тихо, стараясь не пылить, пробирался
ксветлому окну полуощупью.
Вдруг луч солнца ворвался вокно, и поднятая
Васей пыль заплясала в широкой золотой полосе,
осветившей серые контуры и чуть блеснувшей
накубках идоспехах.
Вася зачихал, выругался… Его звали «чистоплюй»: он подесять раз вдень мыл руки, акогда
пил водку, то последнюю каплю изрюмки обязательно выливал наладонь ивытирал чистым платком. Вкармане у него всегда были кусочки белой
72
Люди театра
бумаги. Он никогда не возьмется заскобку двери
иначе, как не обернув ее бумажкой. А тут такая
пыль!
Вася так чихнул, что над головой его поднялась
облаком пыль игустыми клубами, какбы изтрубы,
поползла получу. АВася все чихал иругался:
— Мордой всатану угодил!
Солнце осветило над ним золотой трон исидящую фигуру вблестящей короне, над которой торчали золотые рога. Вася продвинулся дальше, —
иснова клуб пыли открутнувшего огромнейшего
широкого колеса, на котором поднялась ивновь
опустилась в полумраке человеческая фигура:
солнце донее недошло. Зато оно осветило огромного, красного сквозь пыль идола случами вокруг
го ловы.
— Вот он исундук,— слышу изтучи пыли.
— Помочь?— спрашиваю.
— Да он легкий, сейчас выну!
Дернул он из-под колеса, колесо закрутилось,
ия увидел привязанную кнему промелькнувшую
фигуру человека. Выпрастывая сундук, Вася толкнул идола, итот вовесь свой рост, вдвое выше человеческого, грохнулся. Загрохотало, затрещало
ломавшееся дерево, зазвенело где-то внизу под
ним разбитое стекло. Солнце скрылось, полоса
73
Владимир Гиляровский
живого золота исчезла, ивполумраке изтучи пыли
выполз Вася, таща засобой сундук, сам мохнатый
исерый, как сатана, вкоторого он ткнулся мордой.
Задыхаясь, ругаясь и продолжая неистово чи-
хать, он выбросил сундук вкоридор изапер дверь.
Пока Вася отряхивался, ясмахнул пыль ссундука. Он был белый, кожаный, скитайской надписью.
ЯиВася, взявшись замедные ручки сундука, совершенно легкого, потащили его полестнице, причем
Вася обернул его ручку бумажкой и держал руку
на отлете, чтобы костюмом не коснуться ноши.
Застеной, отделявшей откладовки наши актерские
номерки, виспуге неистово лаяла Леберка, потревоженная неслыханным никогда грохотом. Япредставил себе, как она лает, поджав свой «прут», как
называют охотники хвост упонтера, шерсть волнистая ирландского сеттера иуши торчком стоят.
За вечерним чаем, как всегда, присутствовали
друзья Григорьева: суфлер Ф.Ф. Качевский,
А.Д. Казаков иВ.Т. Островский.
— Григорий Иванович, что такое страшное колесище там? Авнем будто человек привязан.
— Это вот он привязан.— ИГригорий Иванович указал пальцем наКазакова.
— Уж ия? Просто мое чучело,— ответил Казаков точь-в-точь темже тоном, как он, играя Аркаш-
74
Люди театра
ку, отвечал Несчастливцеву наслова его: «Тебя четыре версты нагайками в Курске гнали». — «Уж
ичетыре?»
Точь-в-точь тот же самый тон итоже выраже-
ние лица.
— Ты расскажи лучше, как тебя колесовали,—
неотставал Григорьев.
— Уж иколесовали? Никто меня неколесовал.—
И, игнорируя Григорьева, Казаков обратился комне,
как кчеловеку новому, ипродолжал рассказывать давно известное другим собеседникам:— Играл я дон
Педро; тогда еще я крепостным был. На сцене суд
инквизиции. Присудили дон Педро колесовать. Авот
это самое колесо вглубине сцены стоит, акругом сбиры, полиция в черных кафтанах; на голове черные
колпаки, лица вчерных масках. Среди них огромный
палач весь вкрасном. Ивот прямо отстола судей—
они монахи итоже вчерных масках— повел меня палач кколесу. Сбиры нас окружили, незаметно отпублики меня опустили в люк, а вместо меня
приготовили чучело, одетое также, как ия. Театр был
летний, открытый; партер иложи полны съехавшимися со всей губернии помещиками, кругом театра
народищу видимо-невидимо, свои крепостные исоседи мужики. Мать мою исестер— ведь япервейший
придворный актер унас считался— впартер усадили
75
Владимир Гиляровский
в углу, на скамейке вместе с семьями камердинера
идворецкого. Палач привязал дон Педро икрутнул
колесо. «Санька-а-а-а!» — раздался вопль мамы,
азаней вой внароде. Впартере иложах сбарынями
истерики. В этот момент я уже разгримировался
истал разуваться, как комне вуборную вбежал сам
Мосолов, схватил меня ивкостюме, но без парика,
одна нога всапоге сошпорой, адругая босая, насцену
вытащил. Как только увидали меня, зааплодировали,
кто-то крикнул «ура». Заним все— игоспода инарод кругом. Все «ура». Рев звериный! Да-с, такого
успеха никогда ябольше неимел.
— Как называлась эта пьеса?— спрашиваю.
— «Дон Педро, или Испанская инквизиция».
Она самодельная. Мосолов ее изиспанского романа переделал для своего театра ипосле спектакля
сжег вкамине.
— Яуж жалел, вотбы сборы делала,— перебил
Григорий Иванович. — Лучше бы он пьесу мне
прислал, атодесять возов рухляди: колесо иПеруна наотдельных дрогах везли.
— А сатану вкресле?— спрашиваю.
— Нет, сатана доморощенный, мы сами делали
для «Казни безбожника».
— А Перун наш,— поторопился Казаков.—
Потом Мосолов ставил «Крещение Руси, или
76
Люди театра
Владимир Красное Солнышко». Декорации писать стали: Перуна сделали изогромнейшего осокоря, вырубленного впарке, да тут убарина сбарыней вышла заворошка, она из ревности
потребовала закрыть театр ираспустить актеров.
Имущество все театральное свалили всарай, труппу разогнали, кого на работы в дальние имения
разослали, аябежал…
Я слушал интереснейшие рассказы Казакова,
аперед моими глазами еще стояла эта страшная бутафория сее паутиной, контурами мохнатых серых
ужасов: сатана, колесо, рухнувшая громада идола,
потонувшая впыли. Пахло мышами.
А Вася, когда мы уже принесли сундук, переодевались имылись дома, заметил:
— Какой ужас! Вечером низачто непойду туда.
Вельзевул этот, анад ним Перун— так мне и кажется, что вокно кто-то лезет… лезет… Запри, кажется, меня на ночь туда— утром найдут бездыханным, как Хому Брута…
И сразу передо мною предстал гоголевский
«Вий». Потом, когда уже яоставил Тамбов, уменя
иногда поночам галлюцинации обоняния бывали:
пахнет мышами и тлением. Каждый раз передо
мной вставал первый кусочек моей театральной
юности: вспоминались мелочи первого сезона, как
77
Владимир Гиляровский
живые, вырастали товарищи актеры ипервым делом Вася.
Вспоминался чай уГригорьева… икрасноносый
Казаков сего рассказами, истрогое лицо резонера
В.Т. Островского. Помню дослова его спор зачаем
с Казаковым, который восторгался Рыбаковым
вроли Велизария.
— Нет, Милославский был лучше и величественнее. Ведь он был барон Фриденбург…
иосанка…
— А как он тебя в«Велизарии» сконфузил?А?
Ну-ка, расскажи молодому человеку.
— И горжусь этим…
Мы приготовились слушать, допив последний
чай. В.Т. Островский поставил стакан наблюдечко,
перевернул вверх дном иположил надно кусочек
сахара.
— Ну-с, это было еще перед волей, в Курске.
Шел «Велизарий». Яиграл Евтропия, да вмонологе напервом слове испоткнулся. Молчу. Нивзуб
толкнуть. Пауза, неловкость. Суфлер растерялся.
А Николай Карлович со своего трона ко мне,
темже своим тоном, будто продолжает свою роль:
«Что же ты молчишь, Евтропий? Иль роли ты
незнаешь? Спроси суфлера, он тебе подскажет. Сенат ипубликауж ждут тебя давно».
78
Люди театра
Не успел Островский договорить последнюю
фразу, как отворилась дверь, ивысокий тенор наполнил всю комнату:
«Богам вославу, князю вчесть!»
Против меня ураспахнутой двери стоял стройный, высокий богатырь в щегольской поддевке
и длинных сапогах. Серые глаза весело смотрели.
Обе руки размахнулись вместе споследней высокой нотой иостановились над его седеющей курчавой головой. Влевой— огромная жестяная банка,
перевязанная бечевкой, авправой— большой рогожный кулек.
— Миша!— раздалось встречное приветствие.
— Гриша! Это икорка сальянская!..
Банку поставил кногам хозяина, акулек положил напол устула перед хозяйкой, приложившись
кее руке.
— Стерлядок вам, Анна Николаевна, саратовские, пылкого мороза. Поцелуи, объятия.
В это время Вася шепчет мне:
— Это вот тот самый — Докучаев. Помнишь,
в «Свадьбе Кречинского» Расплюев жалуется:
«После докучаевской трепки нежить».
Я так иобомлел. Пьеса эта прошла всезон пять
раз ибыла уменя наслуху.
— Могу яобэтом его спросить, Вася?
79
Владимир Гиляровский
— Не советую. Вкакой час попадешь!
— Михаил Павлович, позволите чайку,— спро-
сила хозяйка.
— Гриша, чайку-то чайку, ачто кчайку?
— А кчайку ромку. Еще осталось малость, ни-
кому недаю, наслучай простуды берегу!
Докучаев как-то съежился, изменил лицо, за-
дрожал, застучал зубами.
— Я ужасно простужен,— чуть неплачет.
— Сейчас вылечу, принесу, — наклонился
к кульку и отступился. — Не поднимешь. Да ты
пуд, что ли, привез?
— Да, около того, без малого слишком… Извини, Гриша,уж сколько было.
Докучаев опрокинул бутылку в пустой чайный
стакан, который оказался почти полным, затем
поднял его ипродекламировал:
Убей меня, господь бог, громом,
Не будь лихим яказаком,
Когда испорчу чай яромом
Или испорчу чаем ром.
И залпом выпил.
Несмотря на просьбы Григорьева погостить,
Докучаев отказался:
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]