Люди театра

Здесь восседали иказанский антрепренер Мед­ведев, иорловский— Лаухин, исамарский— Но­виков, инижегородский— Смольков, иярослав­ский — Смирнов, бывший театральный ламповщик, ухитрившийся как-то жениться надо­чери антрепренера иполучивший после его смерти театр. Его звали «Потому что да-да-да» запого­ворку, которую он повторял тоидело. Унего, меж­ду прочим, впервый раз выступала М.Г. Савина.

— Палач! Палач!— кричал он наполицмейсте­ра, запретившего какую-то пьесу…

А надругой день Илье пророку взнак покаяния

молебен служил.

Первые ряды кресел занимали знаменитости сце­ны илитературы, постоянные посетители Кружка, апосреднему проходу клубочком катился, торопясь насвое место, приземистый Иван Федорович Горбу­нов, улыбался своим лунообразным, чисто выбри­тым лицом. Когда он приезжал из Петербурга, изАлександринки, всегда проводил вечера вКруж­ке, атеперь обрадовался увидеть своего друга, ско­торым они нераз срывали лавры успеха вбольших городах провинции — один как чтец, другой как рассказчик иавтор сцен изнародного быта.

В этот момент поднялся занавес и показался стройный, высокий, можно сказать, величествен­ный, знаменитый чтец.

— Поля! Поля!— раздался шепот игромче дру­гих голос Горбунова, занявшего свое место впервом ряду, между Г.Н. Федотовой инебрежно одетым ма­леньким человечком срусой бороденкой, спокойно

— Поля! Поля! — раскатился знакомый Мо­скве громовой голос. Это гудел трагик Николай Хрисанфович Рыбаков. Он сидел всередине перво­го ряда сосвоим другом А.Н. Островским, кото­рый около гиганта казался маленьким.

— Поля! Стихотворение Майкова.

И полились чудные слова и звуки, дополняя одно другое, ирисовались ясные образы, рожден­ные словами поэта ипереданные слушателям голо­сом чтеца.

Я невольно скольжу взором по первому ряду. Ноодна Ермолова овладела всем моим вниманием. УФедотовой горят глаза. Недвижная, иодним му­скулом лица, может быть думая только освоей кра­соте, красуется Рено, сверкая бриллиантовой брошкой… Арядом сней Ермолова, втемно-сером платье, боится пропустить каждый звук.

Ермолова— вся внимание. Ее молодое лицо жи­вет полной жизнью и отражает впечатления… Какая-то таинственная грусть нет-нет да иотраз­ится вее глазах…

призывом, как вЛауренции или в Жанне Д’Арк, явидел этот налет грусти.

Может быть, эти первые впечатления этого вече­ра оставили вмоей памяти то, что поразило меня иосталось навсегда.

Я несвожу глаз сЕрмоловой— она боится про­пустить каждый звук. Она живет. Она идет поэтим полям вполном одиночестве и радуется простору, волнам золотого моря колосьев, стаям птиц. Это явижу вее глазах, вижу, что для нее нет ничего окру­жающего ее: ниседого Юрьева, который возвеличил ее своей пьесой, ниФедотовой, которая нерадуется новой звезде, ниРено сее красотой, померкшей пе­ред ней, полной жизни исвежести… Она смотрит вдаль… Видит только поля, поля, поля…

Короткая пауза, иглаза чтеца все также смотрят куда-то вдаль. Во все время чтения нималейшего движения, ниодного жеста, только лицо иглаза его живут.

Он спокойно передает словами то, что пережи­вает, чувствует, ощущает.

— Чего?..— он начал было вслух… Да вдруг как кудрями встряхнет. Да вдруг как свистнет вовесь дух — И тройка ринулась вперед! Вперед, впространство без конца… Ермолова откидывается наспинку стула.

Мерцавшие зарницы сменились вее глазах свер­кнувшей молнией, будто она сама мчится набеше­ной тройке:

— Степь-то какая сейчас! Потом съездим на Кавказ, надо кабардинских маток купить! По­живем лето назимовнике.

Неудержимо потянула меня степь-матушка.

Собрались мы смоим другом наКавказ за ло­шадьми ипокатили. Ссобой взяли двух казаков— лошадей вести.

А в Кабарде уБокова знакомства большие, та­скают нас как дорогих гостей изаула ваул, устраи­вают охоты, тамаши. Побывали даже в урусбнях наЭльбрусе, турью охоту горцы нам устроили.

Боков— удалец хоть куда, ноимне почет нема­лый был:уж очень поразило их мое цирковое ис­кусство, меткая стрельба да знание лошади— опыт прошлого. К горам, которые я впервые увидел, яскоро привык. Надо сказать, что Боков подарил мне еще назимовнике свою черкеску, бурку, кин­жал— словом, одел меня настоящим кабардинцем исам также был одет. Боков взял состены своего кабинета две нарезные двустволки— охота будет.

Я промолчал— ирешил удрать дорогой, побли­же кМоскве, ипристроиться где-нибудь втеатре.

Так ирешил, авышло иначе. Ихорошо вышло, какуж япосле увидел.

На турьей охоте снами был горец, который об­ратил мое внимание: нусовсем Аммалат-Бек изро­мана Марлинского или лермонтовский Казбич. Или скорее смесь того идругого. Видно только, что среди горцев он особа важная— стрелок иджигит удивительный, шашка, кинжал и газыри взолоте.