Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Люди театра
.pdf
Люди театра
зовой под солнцем девушки, которая выпрыгнула
изкареты иисчезла вот вэтом самом подъезде Малого театра. «Вся радостно сияет! Восходящая
звезда!»
И это было так давно…
Бежали загодами годы… Клубились воспоминания… Вспомнился вдруг чудесный серовский
портрет Марии Николаевны, висевший в Литературно-художественном кружке, наБольшой Дмитровке.
Мария Николаевна редко там бывала, разве
только наюбилеях ичествованиях крупных лиц художественного мира. Вчей-то юбилей явстретился
с Марией Николаевной в Литературном кружке
перед репинским портретом Льва Николаевича
Толстого.
— На днях,— сказала она,— я прочла «Хаджи-Мурата» ивполном восторге, но самое сильное впечатление произвело наменя начало— описание репея. Ведь это первый цветок, который
язахотела сорвать. Мне было тогда четыре года. Он
вырос как раз перед нашим окном, настаром кладбище. Я вылезла изокна, в кровь исколола руки,
авсе-таки сорвала.
Погост. Театральная площадь. Погост… Подмосковное село Владыкино.
351
Владимир Гиляровский
* * *
Подмосковное село Владыкино, одно излюбимых дачных мест, в половине прошлого века
было бедным погостом: церковка, кладбище, пяток домиков и речка Лихоборка, которая привлекала любителей удить рыбу. В числе их был
капельдинер Малого театра. Он поселился там
с семьей. Вслед за ним его приятель, суфлер
Н.А. Ермолов, снял под дачу избушку, навеликую радость своей пятилетней дочки Маши,
до того знавшей только погост возле церкви
Спаса, близ Каретного ряда. Там стоял «домик
крошечка, втри окошечка», вовтором этаже которого жила просвирня, авнижнем квартировал
суфлер Н.А. Ермолов.
И посию пору стоит тот домик вполной неприкосновенности, окруженный большими домами,
выстроенными вконце прошлого столетия вокруг
церкви; вте времена фасад домика выходил нацерковный погост, азадние окна— напустырь, поросший бурьяном вплоть досамой Неглинки. Внезапамятные времена это место было кладбищем
вовремя моровой язвы, идосих пор при земляных
работах там находят кости.
352
Люди театра
Вот эта-то глухомань и была для маленькой
Маши ее детским садом, куда она вылезала изокна
вровень сземлей. Отец, бывало, нарепетиции, мать
хлопочет по хозяйству, а Машенька гуляет однаодинешенька. Рвет единственные цветы — колючий репей ивкровь руки исколет. Большие ливни
вымывают иногда кости.
Радости жизни у ребенка были: днем пустырь
итеатр вечером. Идолго так было. Когда савгуста
начинались театры, Машенька всю осень гуляла
насвоем пустыре.
Росло Владыкино с каждым годом. Росла Машенька, икогда сделалась актрисой, первым делом
выстроила там дачу для родителей, и всю свою
жизнь проводила вней каждое лето, заредким исключением— отъездов нагастроли идля лечения
заграницу. Так она полюбила свое Владыкино, что
ипохоронить себя завещала там.
Погост. Театральная площадь. Погост.
* * *
Биографы Марии Николаевны писали о ней,
что она замкнутая инелюдимая…
В Воронеже она такой небыла. Всегда веселая
и разговорчивая, в своей маленькой компании
она любила слушать иговорить отеатре, олитера-
353
Владимир Гиляровский
туре, оМоскве, именьше всего— осебе. Только
раз, когда В.П. Далматов припомнил, что он познакомился сШекспиром сдесяти лет, она улыбнулась:
— А яспяти!
И рассказала, как она нашла череп, как отец увидал это, вылез через окно и сказал, что это
неигрушка ичто надо положить его туда, где он лежал, потому что «человек он был».
— Взял у меня его, вытянул перед собой руку
счерепом, смотрит нанего икаким-то несвоим голосом сказал протяжно ижалостно: «Бедный Иорик!» Потом зарыл его вземлю, ибольше разговоров обэтом небыло.
Все также яхожу сотцом втеатр, сижу сним
в будке, любуюсь блеском декораций, сверкающими костюмами артистов; слушаю и непонимаю, асама нетолько спросить, апошевелиться
боюсь, чтоб отцу непомешать. Ивдруг— знакомая декорация: кладбище! Ну, точь-в-точь
наше— имогилки, ипамятники. Старик могилу
копает, песню поет ивыкидывает вместе с землей череп, такойже старый, каким ятогда играла. А около могилы два человека в черном.Уж
после яузнала, что это Гамлет иГорацио. Ятогда
ничего непонимала. Один изних наклоняется,
354
Люди театра
поднимает череп, что-то говорит с могильщиком, становится так же и, выпрямив руку, как
тогда отец, качает головой, глядит на него, ну,
словом, все, как отец делал, итемже протяжножалостным голосом, ну, точь-в-точь отец, говорит: «Бедный Иорик!»
АКТЕР ВОЛЬСКИЙ
У былого снастоящим
Непрерывное слиянье…
Кто пишет освоем прошлом надевятом десятке
бурно прожитых лет, тому это понятно.
Жаркий июльский день. Листок осины нешевельнется. Я сижу с тетрадкой и карандашом
на моей любимой скамеечке в самом глухом углу
«джунглей», над обрывом извилистого берега Москвы-реки.
А подо мною речные извилины.
Каменный берег сгрозящими кручами.
Гнездятся взарослях совы да филины.
Дремлют воврагах снорами барсучьими…
Восьмое лето я сижу здесь до самой глубокой
осени, отдыхая после шумной Москвы.
356
Люди театра
Какая тишина! Как будто жизнь забыта
В безлюдных дебрях, думы так легки…
Лишь под землею взрывы динамита:
То белый камень рвут под берегом реки…
Хованщина была здесь— икогда-то
Таились взарослях раскольничьи скиты…
И теперь таже здесь глухомань, как ивте забы-
тые времена.
Я еще неоткрывал тетрадки, небрал карандаша,
образы и думы о прошлом так мелькают, что
ниодну непоймаешь наэтом чудном фоне ароматной зелени.
Кругом орешник пышно вьется
Непроницаемой стеной.
И стадо зарекой пасется.
Рожок пастуший трельюльется
И повторяется рекой…
Нарушил тишину Дружок. Он бешено промчался по лесу и бросился комне, в радостях, что
отыскал меня. Удивительный пес — всех пород!
Длинный, накоротких кривых ногах, как крокодил,— это значит, что среди предков была такса.
Его толстый, поленом, новсе-таки круто загнутый
357
Владимир Гиляровский
хвост указывает, что между предками водились
и«надворные советники», аможет быть, северные
лайки. Морда огромная, зубастая — точь-в-точь
волк. Своим неожиданным игромким появлением
он разбил прекрасную тишину и перенес меня
в действительность. Дружок улегся сзади меня
и молотил хвостищем, выражая свою радость.
Яобернулся, чтобы его погладить. Передо мной белеют назеленом фоне «три сестры»— три стройные, еще нестарые, выросшие изодного корня березы, которые я, впамять Антоши Чехонте, назвал
так три года назад.
Это уже реально и останавливает внимание…
Атут еще Дружок: «помесь дворняжек скрокодилами», вспоминаются слова Чехова.
Но эти образы исчезли… Снова тишина… тишина… Только пробившись сквозь столетние вершины дубов икленов, солнечный луч
Заглянул полоской яркой
Под ореховые арки.
Где, темнея, зеленели
Их дремучие туннели…
Уснул Дружок. Еще мельтешится кое-что втумане памяти, ночто— разобрать немогу… Еслибы
358
Люди театра
кто-нибудь пришел испросил, очем язадумался, я,
может быть, еще неупустилбы извнимания Чехова, вспомнилбы пустой какой-нибудь фактик, зацепилсябы занего— ипошли бы, пошли воспоминания…
Пошевелился Дружок. Яоглянулся. Он поднял
голову, насторожил ухо, глядит втуннель орешника, слаем исчезает вкустах иныряет сквозь загородку в стремнину оврага. Я спешу за ним, иду
по густой траве, спотыкаюсь в ямку (в прошлом
году осенью свиньи разрыли полянки влесу) ичувствую жестокую боль вступне правой ноги.
Хромая, возвращаюсь на скамеечку. Несмотря
наболь, вспоминаю рассказ И.Ф. Горбунова о ямщике.
«Кажинный раз на эфтом самом месте!» —
оправдывался он, вывалив барина.
«Кажинный раз наэфтом самом месте!» Именно вступне. Как чуть оступишься— болит. Апоследние три года старость сказалась — нога ноет,
заменяя мне барометр, перед непогодой. Только
три года, аранее я не чувствовал никаких следов
вывихов ипереломов— все заросло, зажило, третий раз даже с разрывом сухожилий. Последнее
было уже вэтом столетии вМоскве.
359
Владимир Гиляровский
Боль была настолько сильна, что и прелесть
окружающего перестала существовать для меня.
Аидти домой немогу— надо успокоиться. Шорох
вовраге— ииз-под самой кручи передо мной вынырнул Дружок, язык высунул, снего каплет: собака потеет языком. Он ткнулся вмою больную ногу
ирастянулся натраве. Боль напомнила мне первый
вывих ровно шестьдесят лет назад взадонских степях, когда табунщик-калмык, сжелезными руками,
приговаривал успокоительно:
— Ничего, бачка, ввоскресенье гуляй.
Он ловко вправил мне свернутую в сторону
ступню итолько пожалел, что сапог пришлось разрезать.
В воскресенье, через три дня, я действительно
гулял, а через неделю совершенно забыл о ноге
итолько вспомнил оней года через два вТамбове,
иобэтом тамбовском случае вспомнилось сейчас,
когда ясмотрел наДружка ина«трех сестер».
* * *
Выплывают, кружатся иисчезают впамяти: Вася
Григорьев, Чехов, записывающий «Каштанку»
всвою записную книжку, мать Каштанки— Леберка, увеличившая вгод моего поступления втеатр
пятью щенками собачье население Тамбова,— не-
360
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]