Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Люди театра
.pdf
Люди театра
Болдоха толкает вспину Безухого; тот боком, поднимаясь наноски, через плечи наклонившихся над
столом, заглядывает наВ.А. Симова, асам подвигается вперед клампе. Потом встал сзади тех, что навалились на стол со стороны нищенской перегородки со стоявшей вдоль нее широкой скамьи.
Кое-кто стоит на ней коленами. Черная борода
тихо подвигается над ними, болтаются желтые лопасти шапки. Там шумят ипьют водку. «Барин»
состаканом вруках что-то проповедует. Аотдельно стоящие «утюги», видимо, волнуются изыркают глазами. Только Болдоха исподлобья смотрит
будто на пол и невозмутимо подкатывает внутрь
длинные рукава рваного полушубка. Ноцентр внимания кучки имой— Безухий, замерший встойке
над лампой, как собака над дичью. Все дело —
внем.
Если схватить иоттащить его— затеется борьба, вэто время кто-нибудь изкучки успеет, пользуясь суматохой, погасить лампу,— исвалки неминовать. Единственный исход — бесшумно
уничтожить гасителя Дылду, а Болдоху— словом
ушибить. Безухий уперся пальцами откинутой правой руки в перегородку, чтобы удержать равновесие, потянувшись левой клампе. Грудь открыта…
шея вытянута… Так изамер вэтой позе.
191
Владимир Гиляровский
За столом галдеж. На В.А. Симова навалились
сруганью. Кто занего, кто против. Он испуганно
побледнел исъежился. Ванька Лошадь сбезумными глазами бросился к столу, бешено замахнулся
над головой В.А. Симова бутылкой.
Я издали только успел рявкнуть:
— Лошадь, стой!
Но вэтотже миг сверкнула белая рука врваном
рукаве, блеснул длинный холеный ноготь мизинца.
Как сейчас явижу это и как сейчас слышу среди
этого буйства спокойное:
— Pardon!
Бутылка уже была вруках «барина». Апод шум
рука Дылды уже улампы. Яотдернул его левой рукой на себя, а правой схватил на лету за горло
игрохнул наскамью. Он— низвука.
— Затырсь! Если пикнешь, шапку сорву. Где
ухо? Низвука, ато…
Все это было делом одного момента. Мелькнула
впамяти моя бродяжная жизнь, рыбинский кабак,
словесные рифмованные «импровизации» бурлака Петли, замечательный эффект их,— ия мгновенно решил воспользоваться его методом.
Я бросился с поднятым кулаком, встал рядом
сБолдохой истрого шепнул ему:
192
Люди театра
— Бороду сорву. — И, обратясь кцентру свалки, глядя на Ваньку Лошадь, который немог вырваться изатлетических рук «барина», заорал диким голосом:
— Стой, дьяволы!..— Ипошел, ипошел.
Импровизация Петли с рядом новых добавлений так гремела, что даже разбудила нищих. Амежду новыми яркими терминами я поминал родителей отседьмого колена, шепча Болдохе:
— Степку Махалкина помнишь?..
— Тра-та-та…
— А Беспалова?.. Адьяконову кухарку наКисловке?..
— Тра-та-та…
— А золото Савки? АГуслицкий сундук?
— Мерзлую собаку…
— Ну, узнал ты меня, что ли, Антон?
Он глядит наменя безумными глазами, скривившаяся борода трясется.
— А золотого? Помнишь, как его я прописал?
Бороду поправь!
— Дядя? Это ты…
— Ну, изаткнись! Квам, сволочи, своих друзей,
гостей привел, авы что, сволота несчастная? Аеще
люди! Храпаидолы! Ну?!
193
Владимир Гиляровский
Все стихло. Губы умногих шевелились, нослова
рвались иневыходили.
— Не бойсь, не лягну, — шепнул я Болдохе…
изакатился финальной тирадой, накоторую неистовым голосом завизжала наменя нищенка, босая,
водной рубахе, среди сгрудившихся итоже босых
нищих, поднявшихся слогова:
— Окстись! Ведь завтра праздник, а ты… —
Итоже меня руганула очень сочно.
Я снял с головы шапку, поклонился ей в пояс
ивесело крикнул:
— С праздничком, кума!
— Бгаво… бгаво… — зааплодировал первым
«барин», азаним переписчики, мои актеры, нищие ився шатия, вплоть до«утюгов», заразилась
их примером и хлопала в первый раз в жизни,
неимея понятия отом, что это выражение одобрения.
Позднее столица восторгалась пьесой Горького
ивызывала художника В.А. Симова задекорации,
которые были точнейшей копией ночлежки Бардадыма, куда я его водил еще нераз после скандала
упереписчиков.
ВОСХОДЯЩАЯ ЗВЕЗДА
В семидесятых годах прошлого века самым безлюдным местом вМоскве была Театральная площадь,
огороженная счетырех сторон пестрыми, казенного рисунка, столбами, исквозь них был протянут
толстый канат.
У австралийских дикарей были такие священные места, куда нога смертного недолжна была ступать, ивиноватый, преступивший закон, изданный
жрецами, подвергался смертной казни занарушение «табу».
Такое «табу» лежало наТеатральной площади:
оно было наложено командующим войсками Московского военного округа и соблюдалось преемственно саракчеевских времен, стою только разницею, что виновного не казнили, а отправляли
вквартал (тогда еще «участков» небыло, они введены с1881года), чего москвичи совершенно справедливо боялись.
195
Владимир Гиляровский
— Насыплют попервое число, ато, гляди, ивы-
порют!
* * *
Удивительная площадь! Кусок занесенной неведомой силой полярной тундры снетронутым целинным снегом, огороженной аракчеевскими казенными столбами и канатом! Тундра во всей
целомудренной неприкосновенности.
И это втовремя, когда кругом кипела жизнь, гудел всегда полный народа Охотный ряд, калейдоскопом пестрел широкий Китайский проезд, ипарами, иодиночками, игружеными возами, которые
спускались отЛубянской площади, лошади упирались вканат иповорачивали всторону, кто кБольшому театру, кто кКитайской стене, чтобы узким
проездом протолкаться кОхотному ряду идальше.
Думается, что лихой наездник Аполлон, правящий четверкой коней со своей колесницей над
фронтоном театра, кричит: «Вот дураки! Чем зря
кружиться, снялибы ссереднего пролета кусок веревки— ився недолга!» Иругается греческий бог,
как пьяный кучер, потому что он давно омосквичился, авМоскве все кучера пьяницы, атрезвых
только два: один вот этот, на Большом театре,
а другой на «Трухмальных» воротах у Тверской
196
Люди театра
заставы, да итопотому, что тот ненастоящий кучер, а«баба скалачом».
Вслед за старым москвичом Аполлоном уже
вслух навсю улицу ругаются ивсе кучера, извозчики иломовики. Абогатеи, что насобственных выездах щеголяют, даже заикнуться недерзают. Азамолчали они после того, как их выборных «отцов
города» взаседании Думы, когда они эту Аполлонову мысль оботкрытии одного пролета высказали, начальство так пугануло, что душа впятки ушла.
Командующий войсками генерал Гильденштубе
велел передать городскому голове, что «в Думе
пусть думают, что хотят, аговорить, что неполагается,— несметь!»
На десять лет замолчала Дума, пока какой-то
смелый гласный опять неподнял этого Аполлонова
вопроса оботкрытии пролета для удобства проезда. И снова получился такой же строгий оклик,
хотя командующий войсками был другой генерал— Бреверн де ля Гарди.
И снова вся Москва продолжала кружить около
каната.
Целинный снег все лежал и лежал целомудренной белой скатертью, акругом каната ходили хожалые и будочники и наблюдали, чтоб кто-нибудь
не нарушил «табу», и особенно следили, чтобы
197
Владимир Гиляровский
«канатные» прогуливались только рядом с канатом с одной стороны площади и не толкались
уфонтана. Это уже они творили волю обер-полицмейстера, издавшего приказ: «Ввиду соблюдения
благоустройства строжайше запретить шляться
проституткам Челышевских и Китайских бань
по тротуарам и разрешить им хождение только
понаружной стороне площади натри шага отканата и только содной стороны, к Китайской стене
выходящей».
Так извали этих особ «канатными», инебыло
тогда хуже оскорбления, как выругать: «канатная».
Они состояли в полной власти будочников.
Пост около каната пополиции считался наградой:
туда посылали, как вдопетровские времена воевод
вотдаленные города «накормежь».
Любоваться площадью и сценами около каната
можно было изокон популярного трактира Тестова,
числившегося, как писалось наего прейскурантах,
«поставщиком двора его императорского высочества великого князя Владимира Александровича»,
посещавшего, как и другие высокопоставленные
особы, трактир вовремя своих наездов вМоскву.
Но «поставщика» и герб великокняжеский
Тестов получил за доставление к великокняже-
198
Люди театра
скому двору своих, действительно замечательных,
молочных поросят, выращиваемых каждый вособом ящике с перегородками, «чтобы он жирку
несбрыкнул».
Когда высокие гости приезжали к Тестову,
швейцар бежал напост кполицейскому:
— Гони своих канатных под Китайскую стену—
князья наехали.
И любовались гости изтрактира наплощадь белоснежную, безлюдную, нетронутую ногой человеческой.
Редко, редко, когда след поснегу появлялся. Находились энтузиасты, любители сильных ощущений, которые подлезали под канат, если, конечно,
будочника близко нет, истремглав перебегали площадь, что некоторым удавалось, иони после, указывая приятелям наследы, хвастались:
— Это япробежал!
Десятки лет пустовала площадь. Акажется, чего
искать лучшие места для зимней прогулки детей!
Ноникогда следа детских ножек исалазок непоявлялось там, потому что было строго приказано
непускать ребятишек мять казенный снег.
А все-таки снег мяли иследы нанем были, иногда одиночные, атоигрупповые. Тут предержащая
власть была бессильна. Да ичто могла поделать по-
199
Владимир Гиляровский
лиция ссобаками, которые, пробегая изОхотного
или в Охотный прямым путем, иногда деловито
останавливались у столба, балансируя натрех ногах, а четвертой, непременно задней, поддерживали столб, может быть, из осторожности, чтобы
неупал: вещь казенная. Малоли что собака думает?
Собаки умные! По крайней мере, они учли, что
безлюдная площадь— это самое удобное место для
их свадеб, которые они ииграли навиду увсех. Бывало, весь снег испетляют следами, аничего неподелаешь!
Наконец открылся один пролет, пошла потом
понему конка, азатем трамвай, ивконце концов,
вместо целинной снеговой тундры зимой, грязного болота осенью и весной и покрытой тучами
пыли летом шоссированной площади, образовался чудный сквер— место отдыха москвичей ирадость детям.
Круглый год гуляют дети там, где встарые годы
устраивались раз или два в году парады войск
иради этих двух раз площадь была «пустопорожним местом», как писалось вказенных бумагах.
В первый раз я увидел площадь в декабре
1875года, когда приехал вМоскву изРязани ночью
иостановился уприятеля, актера Селиванова, вего
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]