Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Любительское художественное творчество в России ХХ века. Словарь

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
06.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
Ф
ФЕСТИВАЛИ, СМОТРЫ, ОЛИМПИАДЫ ЛЮБИТЕЛЬСКОГО (САМОДЕЯТЕЛЬНОГО) ТВОРЧЕСТВА.
В разные периоды XX столетия использовались различные термины для обо­значения массовых мероприятий, основным содержанием которых был показ и сопоставление достижений художественных коллективов, индивидуальных ис­полнителей.
Словари фиксируют существенные оттенки в содержании родственных по-
нятий:
олимпиада — конкурс в каком-либо роде деятельности, отрасли знаний; смотр — публичный показ результатов деятельности, общественная провер-
ка чего-либо;
фестиваль — массовое празднество, показ, смотр лучших достижений
искусств.
Ключевые слова в этих определениях — «конкурс», «общественная про-
верка», «празднество», в основе которого «показ лучших достижений».
Смена наименований далеко не всегда отражала изменения в характере мероприятий, в большой мере она передавала перемены в идеологии и мифоло­гии художественной самодеятельности. 1920-м гг. — периоду относительного плюрализма в «художественной политике» — более соответствовали олимпиады (конкурсы). (К примеру, в Свердловске в 1926 г. состоялся показ работы балалаеч­ных оркестров, в 1927-м — конкурс плясунов, в 1929-м — гармонистов, музыкаль­ных и хоровых кружков, в 1930-м — клубных художественных кружков, в 1931-м — областная олимпиада национального самодеятельного искусства на­родов Урала.) Однако I Всесоюзная олимпиада самодеятельного искусства (1932), скорее, соответствовала понятию смотр, т. к. отражала не реальное, еще сохраняв­шееся многообразие любительского творчества, а новую политику, выдвинувшую на передние рубежи агитпропбригады, которые и господствовали на олимпиаде. Всего выступило 102 коллектива из 18 республик, 14 областей РСФСР. По итогам олимпиады Президиум ВЦСПС принял решение о ежегодном проведении краевых и общесоюзных олимпиад — творческих смотров самодеятельного искусства. При этом указывалось на «целесообразность организации дифференцированных по отдельным видам искусства (театр, ИЗО, музыка, литература) олимпиад».
В 1930–50-х гг. проводилось большое количество смотров разного уровня: районных, городских, областных и краевых, всесоюзных. Характерно, что в кон­це 1930-х нередко употреблялось слово «просмотр». Так, в 1938 г. в Москве про­шел «поголовный просмотр» всей театральной самодеятельности, который ох­ватил 500 кружков. Из этого числа 97 были отобраны на районные смотры, по­ловина из них попала на городской.
431
Во время Великой Отечественной войны регулярные смотры проводились в частях Красной армии. Первый армейский смотр (1942 г.) включал все виды и жанры самодеятельности. На второй год войны смотры стали возрождаться в тылу. В сентябре 1943 г. СНК РСФСР утвердил «Положение о проведении смот­ра художественной самодеятельности в сельских местностях и районных цент­рах РСФСР». В 1945-м прошло аналогичное мероприятие.
После войны смотры чаще проводили по отдельным видам искусства. В 1950–1951 гг. впервые прошел всеохватный Всесоюзный смотр самодеятель­ности рабочих и служащих. Второй состоялся в 1956 г. — накануне Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве.
Первый (1966–1967 гг.), Второй (1976–1977 гг.), Третий (1988–1991 гг.) Все­союзные фестивали народного творчества подытожили и завершили советскую эпоху в жизни художественной самодеятельности. Они охватывали все терри­тории, все жанры и виды, распространенные в клубной (государственной, проф­союзной, армейской) сети, все коллективы. Участие было обязательным (неуча­стие означало творческую и организационную несостоятельность). Успех кол­лективов и исполнителей определялся их способностью как можно выше под­няться по четырем ступеням-этапам: 1-й этап — смотры на предприятиях, в учеб­ных заведениях, организациях, колхозах; 2-й — районные и городские смотры; 3-й — областные смотры; 4-й — республиканские, в РСФСР — зональные смотры. Завершался фестиваль заключительными показами (по существу — пятый этап) лауреатов в столицах республик (РСФСР — в Москве).
Наименование «фестиваль» в данном случае не соответствовало сути меро­приятия. Это был чистой воды смотр, что и отражалось в названиях этапов, со­ставлявших всесоюзный фестиваль. Он и приурочивался к знаменательным по­литическим датам. Первый посвящался 50-летию, второй — 60-летию Октябрь­ской революции. В преамбуле Положения о Третьем Всесоюзном фестивале говорилось: «Фестиваль проводится в период подготовки к XIX Всесоюзной пар­тийной конференции, 70-летию Ленинского комсомола, 45-летию Победы со­ветского народа в Великой Отечественной войне, 120-летней годовщине со дня рождения В.И. Ленина…» Тем самым делался заказ на определенный репертуар. Коллектив, исполнитель мог выбрать произведение, не входившее в рекоменда­тельные списки, но все хорошо понимали, с какими названиями высшие ступени и награды более доступны, с какими — менее.
Многим публикациям конца XX — начала XXI в., посвященным любитель­скому (самодеятельному, народному) художественному творчеству советской поры, присущи крайности, выражающиеся в преувеличении значимости олим­пиад, смотров и фестивалей, в убежденности, что они отражали разнообразие творческой жизни любителей, весь ее спектр. В результате (в зависимости от позиции автора) предлагается или сугубо положительная, или сугубо негатив­ная оценка и смотров, и самого творчества в целом. (Самодеятельность — либо свидетельство творческого потенциала народа, либо выражение его рабской, «совковой» психологии.) На самом деле смотры и фестивали никогда, даже в самую тяжкую, трагическую пору сталинского режима, не охватывали, не отражали всего, что творилось «внизу», в сфере самодеятельной «повседневнос­ти». Так же как и «содержание» самих смотров и фестивалей не укладывалось в рамки «положений». Не случайно СМК, органы и учреждения культуры пери-
432
одически мобилизовывались на борьбу с «мелкобуржуазным», «мещанским» искусством, «преклонением перед Западом» и прочими грехами в изобрази­тельном, театральном, хореографическом видах искусства. Их носители выпа­дали «в осадок» уже после первых этапов смотров. (За бортом Всесоюзных фестивалей оказывалась авторская песня, бытовое музицирование и песнетвор­чество, театральные студии, пытавшиеся освоить авангардный репертуар.) Не­обходимо отметить и такую деталь. «Положения» о смотрах создавались на нижних этажах управленческих структур (в государственных Домах народного творчества, профсоюзных Центрах художественной самодеятельности), часто людьми, заинтересованными в развитии творчества, в поддержке новых явле­ний. В «Положения» закладывались такие формулировки, которые могли обес­печить их прохождение в высших партийных и государственных инстанциях, у главных идеологов типа М.А. Суслова.
В периоды «плюрализма» 1920-х, «оттепели» и перестройки многое за­висело от руководителей коллективов и жюри. Так, лауреатами и участниками заключительного показа театральных коллективов в Москве по итогам Все­союзного фестиваля 1976–1977 гг. наряду с «Большевиками» М. Шатрова (Вы­боргский народный театр Ленинградской обл.) были «Две стрелы» А. Воло­дина («Манекен», г. Челябинск), «Последний срок» В. Распутина (Усть-Абакан­ский н. т.) — спектакли, далекие от социалистической идеологии и «партий­ности искусства».
Подлинное фестивальное движение зародилось в конце 1970-х –1980-е гг. и развернулось уже в постсоветское время, в 1990-х гг. прошлого — начале XXI ве­ка. Принципиальным отличием настоящего праздника искусств от псевдо(ква­зи)фестивалей является добровольность. Фестивальная программа формируется из приглашенных (которые вольны отказаться от участия) и самостоятельно отозвавшихся, пожелавших принять участие коллективов (оргкомитет, в свою очередь, волен подтвердить или отклонить заявку). Большую часть расходов, связанную с участием в фестивале, несет сам коллектив. Фестивальная програм­ма кроме основного — показа спектаклей — содержит сопутствующие мероприя­тия: дискуссии, круглые столы, ночные кафе, выпуск фестивальной газеты и тому подобные виды неформального общения. Как правило, на открытии коллективы показывают театрализованные «визитные карточки», а закрытие проходит в фор­ме капустника.
Инициаторами первых фестивалей такого рода выступили студенческие коллективы крупнейших вузов страны и молодежные театры городов-новостро­ек (Набережные Челны, Тольятти, Братск, Ангарск). «Весна УПИ» (Уральский по­литехнический институт, г. Свердловск) собирала музыкальные и театральные коллективы Урала и средней полосы России. Большой популярностью у студен­ческих и молодежных театров, склонных к экспериментированию, пользовались «Театральные опыты», проводимые «Манекеном» — театром Челябинского поли­технического института, «Игры в Лефортове» (Московский энергетический ин­ститут). В постсоветской России широкое распространение получили областные, региональные и Всероссийские фестивали, инициаторами и организаторами которых являются Дома народного творчества, общественные организации и коллективы («Калужские театральные каникулы», «Губернские подмостки», «Си­няя птица», «Успех» и др.) (А. Ш.)
433
Лит.: 1. Самодеятельное художественное творчество в СССР: Очерки истории.
В 3-х т. СПб., 1999–2000; 2. Шульпин А.П. Театр любителей. Последний парад. М., 1992.
ФОЛЬКЛОРИЗМ — процесс усвоения, воспроизведения и трансформа-
ции фольклора в условиях, отличающихся от тех, в которых развивается и бытует традиционный фольклор, а также широкий круг субститутов и модификаций, отражений и преломлений традиционного фольклора в современной, главным образом профессиональной культуре.
История изучения Ф. уходит своими корнями в XIX столетие. Впервые ин­терес к фольклору в повседневной жизни общества, культуре и искусстве был обозначен и сформулирован как научная проблема французским фольклористом Полем Себийо (1846–1918). На протяжении ХХ в. термин «фольклоризм» мно­гократно переосмысливался учеными, а его содержание не только уточнялось, но и значительно, видоизменялось.
В отечественной науке сложились свои традиции интерпретации Ф. как явления художественной культуры. Они опирались на опыт литературной и му­зыкальной критики XIX в., касавшейся вопросов взаимодействия высокого и низ­кого (народного) искусства. Своего рода критерии оценки были даны, с одной стороны, В.Г. Белинским, писавшим: «Хотя художественная русская литература развилась не из народной поэзии, однако первая, при Пушкине, встретилась с последнею, и вопрос о народной русской поэзии и теперь принадлежит к числу самых интересных вопросов современной русской литературы, потому что он сливается с вопросом о народности в поэзии» (3, 4), с другой стороны, М.И. Глинкой с его ставшей хрестоматийной фразой: «Создает музыку народ, а мы, художники, только ее аранжируем» (19, 161).
На рубеже XIX–ХХ вв. фольклорные интересы того или иного писателя, композитора, художника привлекали внимание науки в свете проблем источни­коведения, в связи с творческой историей конкретного произведения. Под Ф. понималось прямое заимствование фольклорных текстов (в виде цитат), сюже­тов, образов, элементов стиля. Начиная с середины 1930-х гг., в работах М.К. Аза­довского, Н.К. Пиксанова, Н.П. Андреева наметился поворот к рассмотрению Ф. как категории идейно-эстетической. Одним из важных стимулов такого рассмот­рения проблемы оказалась государственная идеология, для которой отношение деятелей культуры к фольклору было критерием их верности революционно­демократическим тенденциям в литературе и искусстве. Сущность вопросов, по свидетельству Н.П. Андреева, заключалась в следующем: «У различных авторов совершенно различна функция привлекаемого ими фольклорного материала (и это зависит, конечно, от различия классового лица самих авторов, их классо­вой направленности). А отсюда возникают различия, во-первых, в отборе мате­риала, во-вторых, в характере использования его. Поэтому необходимо исходить каждый раз из конкретной характеристики автора, из понимания направленнос­ти его творчества; необходимо установить, какой именно материал и почему именно этот материал берет из фольклора данный автор; необходимо выяснить далее, как именно он обращается с этим материалом» (1, 76). Не случайно в неко­торых исследованиях понятие «фольклоризм» было тождественно понятию «на-
434
родность» произведения. Это нашло отражение в дефинициях, предложенных позднее В.М. Жирмунским. В его оценке ситуации, сложившейся в науке к 1930-м гг., Ф. оказывался связан «с различным пониманием народного творчества и народ­ности в разные эпохи русского литературного и общественного развития, с об­щественной борьбой вокруг истолкования и использования фольклора в обихо­де русской литературы и культуры» (10, 14).
Длительное время под изучением Ф. понималось прежде всего изучение вопросов «взаимного влияния устной поэзии на литературу и художественной литературы на устную поэзию» (21, 19), что вполне укладывалось в рамки гос­подствовавшего тогда восприятия фольклора как части словесного искусства (т. е. литературы в широком смысле слова), а фольклористики как части литера­туроведения (21, 6). Подобное отношение к научной теории находило продол­жение в практике советской литературы, тем более что фольклор служил «пос­тоянным источником пополнения образами для выражения революционных идей и настроений» (21, 20). Обобщая этот опыт литературной работы, А.М. Горь­кий в своем докладе на Первом Всесоюзном съезде советских писателей в 1934 г. обращал внимание на то, что «наиболее глубокие и яркие, художественно совер­шенные типы героев созданы фольклором, устным творчеством трудового на­рода… Очень важно отметить, что фольклору совершенно чужд пессимизм, не­взирая на тот факт, что творцы фольклора жили тяжело и мучительно — рабский труд их был обессмыслен эксплуататорами, а личная жизнь — бесправна и без­защитна. Но при всем этом коллективу как бы свойственны сознание его бес­смертия и уверенность в его победе над всеми враждебными ему силами» (4, 733). Фольклор рассматривался как образец для подражания. Именно здесь следовало искать положительный идеал. Кроме того, язык фольклора как язык народа ста­новился полем для эксперимента по созданию нового языка советской литера­туры (ср. творчество футуристов, А. Платонова, Б. Пильняка и др.).
Одной из важных задач, стоявших перед деятелями советской культуры, было «выразить идеи и цели революции в доходчивой художественной форме», при­общить к литературе и искусству широкие слои населения молодой революци­онной России. Эту задачу успешно решала агитационная поэзия (Д. Бедный, В. Маяковский и др.), «впитавшая сюжеты, образы, поэтику и стиль фольклора» (17, 4). Недаром С. Есенин писал о том, что молодежь в деревне «поет агитки Бедного Демьяна». Революционный поэт активно использовал образность крес­тьянской и городской песни, рабочей (фольклорной и массовой авторской) поэзии, что делало его творчество доступным и близким вкусам жителей и де­ревни, и города. Среди безусловных удач Д. Бедного была песня «Как родная меня мать провожала» («Проводы», 1918 г.), лирический герой которой, крестьянский парень, отправляется на военную службу с полным сознанием своего революци­онного долга. На сетования и уговоры родни он решительно возражает:
Будь такие все, как вы, / Ротозеи, / Что б осталось от Москвы, /
от Расеи? / Всё пошло б на старый лад, / На недолю.
Взяли б вновь от нас назад / Землю, волю… (2; 3, 215).
Идея этой песни очевидна: на смену принудительной рекрутчине приходит сознательная служба в революционной Красной армии. Интересно, что это про­изведение прожило долгую жизнь, причем уже в качестве «народной песни» (фольклоризация). Даже во второй половине 1980-х гг. во время экспеди-
435
ционных интервью многие деревенские и сельские жители вспоминали именно эту песню, когда речь заходила о фольклорном репертуаре, исполнявшемся при проводах в армию. Таким образом, оказалась выполнена не только агитационная, но и культурно-идеологическая функция произведения. Песня Д. Бедного потес­нила традиционные рекрутские песни и плачи. О такой сверхзадаче своих про­изведений говорил и сам поэт. В предисловии к книге Л. Войтоловского «По следам войны» (1925) Д. Бедный приводил слова В.И. Ленина, сказанные по по­воду плачей «завоенных, рекрутских и солдатских», собранных в книге Е.В. Бар­сова «Причитания Северного края»: «Это противовоенное, слезливое, неохотное настроение надо и можно, я думаю, преодолеть. Старой песне противопоставить новую песню. В привычной своей, народной форме — новое содержание. Вам следует в своих агитационных обращениях постоянно, упорно, систематически, не боясь повторений, указывать на то, что вот прежде была, дескать, «распрокля­тая злодейка служба царская», а теперь служба рабоче-крестьянскому, советскому государству, — раньше из-под кнута, из-под палки, а теперь сознательно, выпол­няя революционно-народный долг, — прежде шли воевать за черт знает что, а теперь за свое и т. д.» (2: 8, 312). В словах вождя революции — госзаказ рево­люционному поэту: подменить Ф. там, где он не отвечает задачам советской власти.
Аналогичную функцию выполняли и частушки В. Маяковского, созданные
им для агитлубков во время работы в «Окнах РОСТА»:
Милый мой на Красном фронте / забирает города. / Мой платок не очень теплый, / да окраска хоть куда. / Половицей я хожу, / другая выгибается. / Кулаки меня клянут, / бедный улыбается (13, 56).
Частушка как жанр, откликающийся на злобу дня, особенно активно исполь­зовалась для пропаганды советской идеологии 1920–30-х гг. О ее востребован­ности в среде деревенской молодежи писали Б.М. и Ю.М. Соколовы в книге «По­эзия деревни». Им доводилось присутствовать на политических диспутах в час­тушках, которые были реальностью деревенской клубной жизни того времени (22: 10–11, 131–133).
Естественно, что не всякое частушечное творчество отвечало задачам со­ветской власти. В народе можно было услышать и протестную частушку, которая бытовала вне зависимости от установок партийного руководства. Об этом гово­рилось и на Первом Всесоюзном съезде советских писателей: «…из тысячи соб­ранных нами частушек значительная часть антиколхозных, контрреволюцион­ных и просто похабных. Процент советских частушек невелик» (15, 257). Голод первых лет большевизма порождал сатирические высказывания типа:
Ленин Троцкому сказал / Пойдем, товарищ, на базар, / Купим лошадь карюю, / Накормим пролетарию. / При царе при Николашке / Ели белые олашки, /
А теперь — большевики, / Нет ни хлеба, ни муки (18, 57).
Реакция на стихийный протест народа была вполне в духе эпохи декретов и директив. Частушечный репертуар был взят под контроль. Центральным домом самодеятельного искусства проводились специальные совещания, посвященные частушкам и частушечникам. На них обсуждались принципы художественного и идеологического отбора текстов, составлялись специальные методические руководства для клубных работников. Кроме того, на места высылали реперту­арные сборники с «правильными» частушками, составленными методистами.
436
Однако подделать частушку оказалось не так уж легко. Авторские куплеты, разу­чивавшиеся в художественной самодеятельности, все равно отличались от под­линной народной частушки:
Говоришь, лентяев нет — / Это все неверно, / Сам работаешь в колхозе / Очень, очень скверно. / В коллективе наша сила, / Это ясно теперь нам. / Укреплением в колхозах / Бьем по классовым врагам (23: 11, 47).
В 1931 г. в Москве и Ленинграде прошли теоретические дискуссии на тему «Значение фольклора и фольклористики в реконструктивный период». Сама постановка проблем была обусловлена текущей политикой ВКП(б). В это же время в докладе на пленуме литературного сектора Государственной академии искусств (ГАИС), прочитанном 22 июня 1931 г. в Москве, Ю.М. Соколов утвер­ждал: «Актуальные задачи современного рабочего и колхозно-пролетарского фольклора — те же, что и актуальные задачи пролетарской литературы… Не­обходимо, чтобы в устном творчестве пролетарское сознание подчинило себе стихийный процесс» (20). Заявления ученого вполне в духе времени. И все же ему, замечательному собирателю и исследователю живой традиции, приходит­ся выслушивать упреки партийного руководства в стремлении консервировать, сохранять старый фольклор. На Первом совещании писателей и фольклористов 29 декабря 1933 г. Ю.М. Соколову приходится «подправить» и «уточнить» свою позицию: «Необходимо… положить предел стихийности, активно вмешаться в фольклорный процесс, заострить борьбу против всего враждебного социа­листическому строительству, против кулацкого, блатного, мещанского фолькло­ра, поддержать ростки здоровой пролетарской и колхозной устной поэзии» (23,
22).
Искусственное деление фольклора на «правильный» и «неправильный» с по­зиций нашего времени кажется очень странным, если не сказать невежественным. Однако оно красноречиво свидетельствует о преступном отношении к живому процессу художественного творчества народа, которое повсеместно насажда­лось чиновниками «от культуры». И дело не только в запретах, которые накла­дывались на целые обряды, жанры или отдельные произведения. На гибель были обречены как запрещенные, так и разрешенные явления фольклорной тради­ции, поскольку вмешательство в стихийный процесс фольклорного творчества вело к его искусственной профессионализации, превращало эпических скази­телей, сказочников, плакальщиц в писателей и поэтов, а так называемый «со­ветский фольклор», «новый фольклор» (в терминологии современных исследо­вателей этого пласта словесного творчества — «псевдофольклор», «фейклор» —14;
16) в Ф.
Ученые не могли сопротивляться процессу фальсификации фольклора. Мно­гим из них пришлось взять на себя работу по руководству созданием фольклор­ных произведений, связанных «с социалистическим переустройством дерев­ни, с выполнением пятилетки» (23, 8). Особое значение придавалось новому эпосу — советским сказкам и былинам (новинам). В числе слагателей были М.С. Крюкова, П.И. Рябинин-Андреев, М.М. Коргуев, А.К. Барышникова (Куприя­ниха), А.М. Пашкова, И.Т. Фофанов, Е.С. Журавлева, М.Р. Голубкова и др. (14). Рабо­тая с литературными источниками, они наполняли старую эпическую форму новым содержанием. Такова новина Ф.А. Конашкова «про переворот, про Влади­мира Ильича Ленина»:
437
Не волна ли в море сволновалася, / Не волна то в море сволновалася, / А сволновалася да советска власть, / А как советска власть — она с Лениным. / А Владимир Ленин выговаривал: / «Да, родимые, любимые товарищи, / Нам бы с царизмой познакомиться, / Познакомиться орудием военным. / Нам бы с министрами государскими, / Нам с жандармами да нам с царскими. Да, родимые, любимые товарищи, / Как забирайте-ка орудие вы военное, /
А приезжайте-ка во славный город Петроград, / А становитесь на площади, на удобную / Вы на улицу-то на Лиговку. / Тут-де мы с царизмом познакомим- ся… (23, 139)
Для того чтобы работа шла более успешно, Всесоюзный дом народного творчества проводил слеты сказителей, на которых они представляли свои про­изведения (23). Наиболее талантливые авторы избирались членами Союза со­ветских писателей, где была создана секция фольклора (во главе с Ю.М. Соколо­вым) (14). Наиболее удачные опусы творцов нового фольклора издавались отдель­ными книгами.
Несколько иначе, но не менее драматично обстояло дело с песенным твор­чеством. Здесь тоже существовала своя репертуарная политика. Работники куль­туры были призваны следить за вкусами народа, бороться с мещанским фоль­клором, прежде всего со слезливым городским романсом. Именно в этот период весьма актуальной оказывается проблема так называемого «фольклора по быто­ванию», поскольку в народную среду всё активнее проникает революционная и советская массовая песня («По долинам и по взгорьям», «Там вдали за рекой», «Каховка», «Конная Буденного», «Винтовочка» и др.). «Считать эти песни, в боль­шинстве своем сочиненные писателями и композиторами, неотъемлемой частью современного народного творчества мы имеем полное основание, так как эти песни прочно вошли в массовый репертуар рабочих и крестьянства, зачастую подвергаясь изменениям в тексте и в напевах, подобно любой народной песне, и оказывая огромное влияние на музыкальное и словесное поэтическое творчес­тво трудящихся» (21, 459).
Значительную роль в распространении нового песенного репертуара, пе­реосмыслившего классическую фольклорную традицию, играли профессиональ­ные музыканты — народные хоры, ансамбли и солисты. История такого рода «эстрадного» исполнительства восходит к рубежу XIX–ХХ вв., к выступлениям Ф.И. Шаляпина, А.Д. Вяльцевой и Н.В. Плевицкой. В этот же период растет интерес к музицированию на русских народных инструментах, складывается Великорус­ский оркестр В.В. Андреева. Псевдорусский стиль отечественной эстрады начала ХХ в., вполне в духе господствовавшей тогда эстетики модерна, оказывается пло­дородной почвой, на которой формируются новые коллективы. Уже в советский период эту традицию подхватывают и развивают ансамбль народного танца под руководством И.А. Моисеева и Государственный русский народный хор им. М.Е. Пятницкого. Значение последнего в судьбе русской песни невозможно пе­реоценить. Созданный в 1910 г. как этнографический коллектив, в конце 1920-х — на­чале 1930-х гг. он превращается в оплот профессионального творчества на ос­нове народных традиций. Его многолетний музыкальный руководитель В.Г. За­харов одним из первых советских композиторов создает массовые песни в крес­тьянской хоровой манере («На дубу зеленом», «Дороженька» (на слова колхозни­цы П. Семеновой), «Провожание», «Вдоль деревни», «И кто его знает…»). Так пос-
438
тепенно намечается устойчивая тенденция к вытеснению фольклорной лирики советской песней «в народном духе». По меткому замечанию И.И. Земцовского, «теперь уже не композиторское творчество в этом жанре ориентировалось на фольклор, но сам фольклор, попадавший в русло народного хора, ориентиро­вался на тип песен В. Захарова: так он обрабатывался, так он озвучивался, сти­листически переинтонировался в мощнейшей кузнице народно-хорового жан­ра» (11, 10). Подхваченные профессиональными и самодеятельными народными хоровыми коллективами, эти квазинародные произведения проникали в песен­ный быт города и деревни. Уже к середине ХХ в. на праздниках, во время застолий звучат в основном песни И. Дунаевского («Ой, цветет калина»), Б. Мокроусова («Одинокая гармонь»), М. Блантера («Катюша»), В. Соловьева-Седого («Подмос­ковные вечера»), К. Молчанова («Огней так много золотых») и др. Не меньшую роль в популяризации этого репертуара играли такие замечательные солистки, как Л.А. Русланова, Л.Г. Зыкина, М.Н. Мордасова, авторитет которых среди само­деятельных певиц был огромен.
Очевидно, что идея подменить стихийный, не поддающийся никаким ди­рективам фольклор его удобными для власти имитациями не была состоятельной. Новины не прижились. Будучи жанром громоздким и догматичным, они вскоре забылись, а учеными воспринимались только как неудачный художественный эксперимент (приговор им был вынесен в ходе научной дискуссии 1960-х гг. — [14]). Агитационные частушки также, как правило, отторгались самим народом. Из вторичных форм наиболее успешной оказалась советская песенная лирика, которая чувствовала себя уютно и на сцене, и в быту. Однако и ей не удалось полностью вытеснить фольклор, который продолжал жить подспудно, за преде­лами организованной художественной самодеятельности.
В начале 1960-х гг. на волне интереса к национальным истокам в литерату­ре (проза писателей-деревенщиков Ф. Абрамова, В. Астафьева, В. Шукшина, В. Белова, В. Распутина и др.), музыке (творчество Г. Свиридова, В. Гаврилина, Р. Щедрина, Б. Тищенко, С. Слонимского и др.), отчасти в кинематографе (неко­торые фильмы А. Тарковского, А. Кончаловского, В. Шукшина и др.) началось возвращение к подлинному фольклору. Для многих представителей городской интеллигенции обращение к деревенскому быту стало возможным благодаря участию в фольклорных экспедициях. Ведь в это же самое время происходит стремительное развитие отечественной фольклористики, которая открывает для себя новые, прежде закрытые темы, связанные с изучением языческой архаики, многообразия обрядовых и игровых форм.
Полевые открытия позволяют возродить этнографические концерты с учас­тием аутентичных фольклорных исполнителей (инициатива проведения при­надлежала фольклорным комиссиям Союзов композиторов СССР, РСФСР, других союзных республик), а из участников фольклорных экспедиций — студентов консерваторий, университетов, музыкально-педагогических институтов — пос­тепенно складываются фольклорные ансамбли, которые видят свою задачу в мак­симально приближенном к этнографической реальности исполнении произве­дений фольклора, в точном воспроизведении их региональных стилевых при­знаков (см. Фольклорное движение).
Именно в это время термин «фольклоризм» обретает новое, более емкое содержание. Его начинают использовать для обозначения «вторичных», неклас-
439
сических форм существования традиционного фольклора (24) (в т. ч. воспроиз­ведение фольклора на сцене, в художественной самодеятельности, на фольклор­ных фестивалях и праздниках). Изучение Ф. отечественными исследователями в этот период сближается с традициями западноевропейской этнографии, в ко­торой импульс к рассмотрению и обсуждению этой темы дали работы Г. Мозера 1960-х гг. Немецкий ученый выделял несколько форм Ф., связанных, во-первых, с изъятием элементов фольклорной культуры из их естественного бытования и перенесением их в чужеродную среду, во-вторых, с имитациями народных мотивов представителями иных социальных классов и групп, в-третьих, с твор­чеством на фольклорной основе за пределами фольклорной традиции (25, 131). При этом отмечалось, что потребность в Ф. появляется тогда, когда в жизни об­щества возникают объективные причины, затрудняющие развитие традицион­ного фольклора в народной среде. В этих условиях фольклор, воспринимаемый общественным сознанием как утрачиваемая ценность, превращается в источник и материал для создания или возрождения национальной культуры (12, 10). По сути Ф. становится формой спасения утрачиваемого фольклора. В этом ракурсе и следует рассматривать процессы, происходившие в художественной культуре России в 1960–70-е гг.
В.Е. Гусев, развивавший эти теоретические положения в своих исследовани­ях, так представлял типологию форм фольклоризма, характерных для сценичес­кого воспроизведения народных традиций в условиях современного российс­кого любительства:
1) аутентичные, или этнографические, ансамбли, объединяющие хранителей живой фольклорной традиции — народных певцов, музыкантов, танцоров, рас­сказчиков, певческие и танцевальные коллективы;
2) «экспериментальные» фольклорные ансамбли, занимающиеся реставра­цией жанров традиционного фольклора, в т. ч. уже не бытующих в народной среде и не исполняемых в массовой художественной самодеятельности;
3) «стилизаторские» фольклорные коллективы, исполняющие произведения фольклора в обработке руководителей хоровых и хореографических коллекти­вов или в обработке профессиональных композиторов (5, 104; 7, 205).
Если в сельской самодеятельности длительное время можно было наблюдать сосуществование коллективов первого и третьего типов, то в городской профес­сиональной среде в результате драматического противостояния стилизаторские фольклорные коллективы постепенно сдавали позиции, уступая место ансамблям, условно обозначенным В.Е. Гусевым как «экспериментальные». Эти процессы внимательно исследуются фольклористами, для которых единственным крите­рием ценности сценического действа является его подлинность, хорошо ощу­тимое родство Ф. и фольклора. Именно так осуществляется процесс «смены ха­отичного фольклоризма на фольклоризм серьезный» (11, 7).
Однако наряду с серьезным или, как его называют западные исследователи, «творческим», «продуктивным» Ф., который представляет собою органический процесс адаптации, трансформации и репродукции фольклора в общественном быту, культуре и искусстве, сегодня все чаще приходится говорить о «коммерче­ском» Ф., являющемся «одним из элементов индустрии туризма», частью совре­менной массовой культуры. С проявлением последнего мы регулярно сталкива­емся в музейной деятельности, на городских праздниках и фестивалях. Нередко
440