Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Афганистан
.pdf
Уголь, железо иживые люди
игрой огненных фонтанов, таким фейерверком, какого
самому графу Петру не придумать было вчесть царицы
Екатерины Алексеевны. Как на большом пиру, наполняет руда один пудовый кубок за другим, шумя ивскипая
со дна, как источник, иубирая чугунные края венками
искр. Точно великаны собираются поднять эти в ряд
поставленные, вместо льда пеплом охлажденные, чаши
за мощь ирадость труда.
Нигде иникогда не бывает металл дальше от своего
темного рождения иближе кнему, чем на празднике выхода. Ничто вминуты кипящего просветления не напоминает ошахте, осырой ичерной билимбаевской яме,
иуже через несколько минут на обугленном полу остаются исчерна-сизые, тусклые слитки, покрытые тем налетом металла иугля, от которого на руках горнорабочих образуются несмываемые перчатки.
Представление кончено, барский театр сгорел, и, надев старое посконье, крепостные актеры разбежались:
кто вкузницу, кто на скотный, кто на барский двор.
Сталь переходит вследующую фазу своих трудовых
воплощений.
ЛЫСЬВА
Ветер отчесывает волосы дыма сфасада заводской конторы, которая возвышается над площадью, как лоб, пожелтевший от лихорадки. Перед ним тяжеловесная церковь, напыщенная Святая София, из грязного кирпича,
крытая даровым домодельным железом, ничего не стоившим жертвователю.
Кинематограф «Триумф» показывает ей свой экран,
обложенный известкой, как белый нездоровый язык.
Под сенью рынка, злобно и мелочно торгующего
в тени трехэтажного кооператива (кстати, лучшего на
всем северном Урале), мирно пасется стадо коз ихрюкают свиньи.
Низкие облака идут домой с утренней смены, не
успев смыть угольной пыли слица. Стоя среди мусора
иухабов, стальной гриб водокачки хмуро отмечает их
приход. Брезгливо отступив на несколько верст от
этой грязи и суеты, покоится Урал, пологий, синий
иседой.
Тревога вконторе, тревога.
Старший бухгалтер свидом спокойной безнадежности (папки его подтянуты, как пустой живот) толкает
упирающуюся дверь Ивана Дианыча:
302
Уголь, железо иживые люди
— Денег? Слава богу, пятьдесят рублей вкооперати-
ве одолжили. Живем, ничего.
Осаждают Мыльникова: хоть два рубля всчет май-
ской получки...
К широкой кисти листопрокатчика приделана крошечная рука, которая выступает, как взволнованный
свидетель.
— Что было, то япроел. Дети голодом сидят. Думаю,
развернуться как-нибудь из положения можно же? —
Рука делает несколько беспокойных движений над
письменным столом.
Денег нет. Как-то этот разговор кончается.
Но телефон: жестепрокатный цех бузит!
— Завком? Кильдебаков?
Иван Дианыч держит трубку, повернув боком широкий ломоть загорелой шеи, свою круглую деловитую голову с хитрым мягким носом. Ах, лукав этот Дианыч,
иосторожен, инастойчив, хоть губы у него от улыбки
гнутся концами вверх, как хорошие стальные коньки
для фигурного катания. Башковитый мужик, говорят
рабочие.
Из окна видно: люди бегут кжестепрокатному. Женщины связанными, маленькими шагами,— по шпалам,
мужчины— через рельсы илужи, не разбирая, сруками,
глубоко засунутыми вкарманы. Грязное, мокрое, скверное утро. Что же, жестепрокатный так жестепрокатный.
Рост человеческий измеряется шириной плеч, мощь
завода— работой его основных цехов: доменного, мартена ипрокатного.
303
Лариса Рейснер
При Колчаке Лысьва потеряла много людей ипохоронила две мартеновские печи. Людей положили
вбратскую могилу, станки удалось спасти— их нашли
под откосами, далеко от завода, и вернули в родные
цеха,— но печи погибли. Зрелище величайшей печали:
в самом сердце живого завода — бескрышные стены,
груды лома, обломки погибших машин, среди которых
пробивается трава иосмеливаются расти какие-то жалкие полевые цветки. Между развалин лазит Герин —
инженер, внеизменной кепке, снавостренными ушами,
серо-коричневый всвоем плаще, как умное насекомое,
окрашенное под цвет ржавого железного листа, по которому ползает. Все они тут гуляют— от директора до
ученика фабзавуча — по этому угрюмому пустырю,
одержимые горячкой восстановления. Иван Дианыч
(улыбка— полукруг вниз, концы вверх), любовно осмотрев машинное кладбище, предается вслух необузданным мечтам:
— Третью печь пустим еще вэтом году. Спрос на нас
есть... Потом сломаем весь этот балаган, правый конец
восстановим, крышу...
Возле здоровых печей, из которых только что выдоили парное железное молоко, дымится толпа изложниц, с их оттопыренными железными ушами, надерганными рукой подъемного крана. Жар вибрирует над
грудами шлака, к которому рабочие успели примостить свой чайничек. Кран бегает далеко, вдругом конце этого длинного зала, над которым еще не целиком
восстановлена крыша. Скрежеща, он снует высоко под
304
Уголь, железо иживые люди
потолком, похожий на исполинский челнок, пробующий заткать его пробоину.
У номера второго идет завалка. Печной приоткрывает дверцу, ирабочие как бы сами бросаются вогонь
вслед за лопатой, нагруженной железными отбросами.
Они откатываются, ослепленные, с пылающим лбом,
с соленым вкусом пота на губах. Старинный, варварский, давно вышедший из употребления способ работы, от которого мы по бедности пока не смеем отказаться. Белокурый крепкий человек отнимает руку от
глаз, вскипевших на этом жаре, как яйца, брошенные
всамовар. Его рыцарская рукавица, отдыхающая на лопате, дрожит. Это Ермаков, Александр Терентьич, построивший печи двадцать восемь лет тому назад. Только раз за всю жизнь уходил он от них — с Красной,
ввосемнадцатом году— иуж от Вятки шел обратно отбивать у белых эти четыре пещеры мартена, которые
нянчил вдни их недолгого машинного детства, на которых сжег три четверти своей жизни. Ноневредимыми
застал только две.
Сутунка занимает целый дом. Это— длинная, злая
гадина, плоский огненный солитер, который без конца
проходит через стан, становясь все длиннее, тоньше
и раздраженнее. Она летит через весь цех, приподняв
шею, цепляясь за все шероховатости пола своим телом
червя, подтягивая хвост кголове и свиваясь золотыми
петлями. Еетащат щипцами сперва обратно встан, потом через все здание кстальным валам, вделанным впол
иобразующим как бы ручей, которым распаленная су-
305
Лариса Рейснер
тунка плывет крезцу. Ножницы откусывают от нее кусок за куском, медленно втягивая в рот длинное тело
горячей змеи. Один из рабочих скользит, но ставит свое
тело на ноги судорожным напряжением мускулов, извернувшись, как кошка, выброшенная из окна. Падение — смерть. Замедление — смерть. Неловкость —
смерть. Этот цех приговаривает только к высшей мере
наказания. Уметалла, извивающегося в800° жару, нет
оттенков; у него один цвет — цвет ожога. Новысшее
мастерство возвращает людям беззаботность. Они неторопливы; уверенны, сдержанны итолько никогда не
опаздывают. Каждый делает свое— перескакивает через красное железо, чтобы взять его за шиворот и послать двадцатипудовую ленту вмашину, как летом бросают вреку большого ленивого пса; схватывает сутунку
иподтягивает ее кножницам, причем пылающее железо
тащится сзади, обнюхивая дырявые легонькие лапти,
бегущие перед самым его носом. Новсе вместе связаны,
как волокна провода, по которому бежит трудовой ток.
При размеренности всех движений, которая чужому
может показаться сонливой, рабочие все время напряженно наблюдают друг за другом, и именно в решающую минуту — не раньше и не позже — чья-нибудь
рука непременно разделит тяжесть, отведет огонь, предотвратит удар.
Через год вместо двух станов будет три.
ЖЕЛЕЗОПРОКАТНЫЙ
ИЖЕСТЕОТДЕЛОЧНЫЙ
Сперва как он вообще выглядит, этот великолепный
имучительный цех, где люди всего искуснее над грязными шумными машинами свонючим дыханием иникогда не мытым черным ртом, сядовитым потом, выступающим на чугуне истали. Цех— колесо.
Первый из огромных маховиков стоит возле входа,
за двумя станками, из которых один работает, второй,
разобранный, пустует. Сосвоими четырьмя короткими
столбами он напоминает допотопную могилу.
Второе колесо в сумраке паров, плывущих от прокатных станов. Вгрохоте трудового дня он порождает
странную иллюзию сырого вечера, ползущего с болот,
туманного игустого. Внеопределенном мерцании испарений вращается медленное ибесшумное колесо нажима. Может быть, унего тоже есть свой голос, но вшуме
этого цеха он тонет, как скрип штурвала на корабле, когда слюдоедским лязгом развертывается ипадает якорная цепь.
Великолепная артель уэтих станов. Крупные, сильные люди, достигшие полного расцвета всех своих сил,
307
Лариса Рейснер
почти все выше среднего роста итой мускульной стройности, которую машина воспитывает в своих приближенных. Старший дублировщик отдыхает, поставив на
пустой ящик свой железный сапог, которым во время
работы прижимает к полу горячую жесть. Белокурый
его лоб, наполовину прикрытый черной, без козырька,
шапочкой, истекает потом. Едва слышен голос, высыхающий вшуме, как капли воды, которыми обрызгивают
воспаленные суставы машин.
— За смену пропускаю от восьмисот до тысячи пу-
дов, маломерки до четырех тысяч.
—Сколько?
Ветриков кривит прямо вухо:
— Рубль шестнадцать за смену.
От его рубахи, покрытой широкими мокрыми пролежнями, исходит запах, как от железа во время химических реакций. Устана— катальщик Кураев, один из
превосходнейших рабочих этого цеха. Легкий стук его
клещей ометаллический пол заставляет поторопиться
замешкавшегося печного. Его белые лапти ионучи (белая крестьянская береза в рабочем лесу) осторожно
избегают летящих навстречу тетрадок красной жести.
Кураев отрывает от поданной стопы первый лист.
Это— уже совершенство движений: искры едва успевают зазолотиться ипотухнуть на куске металла, сбешеной скоростью вылетающем из машины иотбрасываемом назад, под валы, этим бойцам с расстегнутой
грудью, в валенках истарой красноармейской шапке,
сдвинутой на затылок. Через мгновение он висит на
308
Уголь, железо иживые люди
рычаге, меняя степень нажима, ирвет его, как медведь
дерево. Кконцу своих тридцати минут, после которых
его заступает Ветриков, Кураев течет, как вбане. Одна
рука в кожаной рукавице неколебимо тверда на клещах, но другая, обнаженная, желтая, как изалитое водой лицо, начинает медлить и дрожать. Машина, как
наглый курильщик, обдает его голову облаком горького пара, и коммунист, доброволец восемнадцатого
года, хрипит среди хрипа, скрежещет среди скрежета,
кричит вместе скричащей жестью:
— Нет, лучше на фронте, чем здесь гореть...
Но это только минута, только один из молниеносных оборотов машины, одно из слов, неразличимых
в победоносном вопле металла. Пусть только посмеет
частица, пушинка какая-нибудь приклеиться к оголенному листу, Кураев смахнет ее беззаботным движением
руки, едва защищенной рваной перчаткой.
Бешеное умножение продолжается. Каждая раскатанная полоса складывается пополам. Изодной— две,
из двух— четыре, из четырех—шестнадцать. И после
каждой прокатки, как после допроса, остывающий металл возвращают впечь на пытку, ипосле каждого нагрева машина вынуждает у него все новые и новые
уступки. Там, где уже абсолютно нечем дышать среди
яда игрохота, между кипами готовой жести, на которые
из станов наслаиваются всё новые листы между умалишенной каруселью маховика имостовым краном, покачивающимся над этой преисподней, как пьяный гигант,
кстене прибит белый листок: «Помните оЛенине».
309
Лариса Рейснер
Горизонт здания теряется втумане угольных испарений. Как бы надвигается ночь, озаренная кострами, на
которых кипит масло.
Прокатка кровельного: очаги сжелезными бровями,
низко надвинутыми на глаза из темно-красного пламени. Колесо икран. Толпа рабочих ведет двухсотпятидесятипудовую вагонетку, как конюх— горячую лошадь.
Палкин— уполномоченный цехом. Коммунист. Короткий, узкий нос, сточенный, как напильник. Круто
сломанная кость подбородка, опаленная кожа со свежими следами ожогов. Усы над верхней губой, рыжеватые,
как окалина на металле. На ходу он дожевывает хлеб,
переступая слаптя на лапоть, инеспокойно трогает рукой фартук вдырах:
— Мастер не годится. Мастер груб инезнающ. Вон,
вон, вон!
— А кого ты мне дашь?
Хитрый мягкий нос Дианыча в полном соответствии сего круглой шапочкой. Но Палкин понимает
все тонкости: слабого на это место поставить нельзя.
Между двух грохотов они договариваются. Над рулями нажима, едва их не задевая, проносятся краны,
неся охапки готового кровельного. На одном из них
всвое время потел, нацеливаясь на жирные болванки,
этот самый Иван Дианыч, ныне директор Лысьвинского завода.
Рядом с прокаткой чистая комната паровой машины. Сюда сбежала и спряталась тишина. Здесь отчаянные люди, ведущие огромный завод без гроша вкарма-
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]