Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Афганистан
.pdf
Уголь, железо иживые люди
и кухней, где их стряпают. Все, от начала и до конца,
вредно для человеческой жизни.
В первой мельнице, где два сумасшедших колеса дробят каменную муку из огромных обломков кварца, работают два напудренных, белых мельника, сгребая в кучу
и просеивая через решето песок, который машина непрестанно отскабливает железным ногтем от грохочущей,
скачущей, дымящейся ступы. Дышат им и задыхаются.
Вовторой дробилке машина четырьмя чугунными ногами,
поставленными вряд, топчет более мелкий щебень. Ворту
игорле— шершаво исухо, как промокательная бумага.
В отделении — огнеупорную глину, похожую на
грязный творог, месят, смешав столченым каменным сахаром. Нестерпимый воздух сырого, едва достроенного
дома, не просушенного итак сданного внаем. Смесь мокрой извести, сырости и холода. Работают исключительно женщины. Наконец кухня, низкое двухэтажное
здание, баня, теплица, тюрьма, прачечная, подавившаяся своими собственными испарениями, — все вместе.
Полки, уставленные рядами сырых кирпичей и труб,
полых, сотверстиями по бокам,— всяких. Здесь не теряют ни минуты. Наогромного обжору, на ненасытного
едока— самое мартеновскую печь— стряпают десятки
стряпух. Для ее огненной утробы, испепеляющей все
самые стойкие перегородки, катают на столах глиняный
хлеб, раскатывают сырые колбасы, густым белесым тестом наливают кирпичные формы.
За первые двести шестьдесят пирогов повариха получает вденьгу вдолгую восьмичасовую смену, 52½ ко-
291
Лариса Рейснер
пейки. Столько же за шестьдесят труб плюс надбавка за
все лишнее. Вскобках: вэтом цехе работают исключительно вдовы иодинокие стремя-четырьмя детьми на
руках. Почти все— члены партии. Две пожилые работницы сорока пяти— сорока девяти лет записались еще
во время войны. Старшая из сестер потеряла двух сыновей— добровольцев вКрасной.
— Сколько вы вырабатываете?
Розовый «уполномоченный» отвечает из глиняной
ямы: «Триста»— иукатывает стачкой глины, предназначенной для особой мясорубки. Вернувшись: «Восемьдесят пудов глины перетаскаешь и... Мыла вы нам
почему не даете?» Заведующий заводом организованно
отступает. Товарищ Наташа, которую весь завод знает
илюбит, грозит ему кулаком из своей дыры: «Зажали
наше мыло. Неправильно, неправильно, обязаны дать.
Нелопнет ваша себе стоимость от корочки мыла...»
Обжигательные печи. Одни наполняются, и возле
них приготовлены магнезитовые кирпичи, красные, как
мясо, другие— горячие, как преисподняя, стоят взломанными или разгружаются. Похожи на корку, вкоторой запекают ветчину. Вокруг сухая идушная жара. Говорят, нет летом работы более утомительной.
II
Он действительно имеет право пренебрегать кирпичной кухней, всякими углевыжигательными самоварами,
порубкой дров, — всей этой примитивной работой,
292
Уголь, железо иживые люди
еще только ждущей своей механизации,— гордый черный цех прокатки илитья. Техника не знает труда более
сложного и квалифицированного. Человеческие руки
не только не вытеснены машиной, они-то исвязывают
в единый производственный процесс отдельные его
фазы, требующие от рабочего величайшего внимания,
быстроты иуменья.
Нагревательная печь накаливает слитки металла,
прежде чем они лягут под механический нож; но мастер,
подведя под восьмипудовый обрубок лопату, похожую
на гигантский ключ от сардин, поддерживаемый сбоков
двумя помощниками, одним взмахом, надвинув щит на
глаза, сажает ее в белую печь. Он же ведет быстрые
иопасные роды металла, которые могут быть испорчены малейшей проволочкой. Наложив страшные щипцы
на красный имягкий череп новорожденного слитка, он
одним движением вырывает его из пылающей матки
и бросает в железную колыбельную тачку, обшитую
стальными пеленками. Рядом, вчерной детской, полной
грохота исполинских гремушек, молодой металл делится на куски, ирулевой, оператор, защищенный от горящих плевков особой будкой, издали руководит взмахами
своего ножа... Упечи— рабочие вперерыве между двух
судорог, опрастывающих ее всегда полное чрево.
— Получаем? Старший — двадцать семь рублей
вмесяц, остальные— восемнадцать идевять.
Девять, это— мальчик, подымающий заслонку, маленькая юркая ящерица, едва успевающая отпрыгнуть
то от шипящей свинки, то пылающих инструментов,
293
Лариса Рейснер
бросающихся кводе, чтобы потушить свою красную загоревшуюся голову. — За месяц сапог сробить не можем. Сапоги— двадцать четыре. Берегись!..
Черная очередь к огню. Сотни слитков лежат в ряд.
Спина со спиной чугунные овцы, которых толкач проталкивает впечь ударом железного сапога. Изнее они передаются впервую прокатную машину, которая из визжащего
красного обрубка вытягивает воспаленный, все еще пылающий, но прямой идлинный ствол. Схватив за загривок
щипцами, его тащат под резец. Три удара— сзади остается
красный, сквозь первые пепельные тени похожий на окурок сигары, огненный отброс. Из следующей прокатной
машины выскальзывает уже узкая, гибкая, красная змея.
Ноедва выглянет из пресса ее бешеная пурпурная головка,
рабочий берет ее за шею двумя пальцами клещей ивтискивает назад, в следующую нору, еще более тесную. Хвост
стальной гадины свищет вокруг его ног, судорожно обвиваясь вокруг железных крючьев, предохраняющих мастера
от пылающего прикосновения. А из желоба уже ползет
вторая, третья ждет, наполовину выскользнув из черного
кольца, извиваясь вруках помощника.
Но одна из полос застревает в горле машины. Бьет
колокол. Остановка. Ее остывшее, уже помертвелое
тело, скрутившееся судорожными узлами, как змею на
конце шпаги, выбрасывают из машины. Мастера сумрачно отмечают потерянные секунды. Машина безучастно
отдыхает. Мимо проносят на носилках искривленный
горячий слиток, похожий на обгорелого человека.
294
Уголь, железо иживые люди
В мастерской скандал. Заведующий заводом товарищ
Юшков вывесил объявление: мотки проволоки весом
меньше двух пудов не принимать. Рубить не на три, ана
четыре части— это значит: лишний момент напряженного внимания, более короткий, быстрый темп работы.
Облепили Юшкова со всех сторон инапали так, что
унего все взъерошенные белые волосы встали дыбом.
Через шум он выкрикивает впридвинутые уши ипрямо
в белые лица, спотоками пота, стекающего, как через
щетину, сквозь редкие, блестящие, как бы вымытые им
бороды; влица, освежеванные жаром, красные от огня
печей, возле которых сменяются каждые полчаса меловые, сотливом вкостяную желтизну, лица старших рабочих, несменяемых, незаменимых, облизанных зноем,
с мумизированной кожей, которая уже не пропускает
ни пота, ни краски, ни волнения.
— Пусть объясняет, как хочет,— не согласны!
Между тем заказчик, могущественный трест, вернул
несколько вагонов неполновесной проволоки. Интенсификация труда, аесли нет— разорванный контракт.
Выбирайте!
Старая бунтовщицкая кровь нелегко уступает. Они
тоже знают производство. Доводы и возражения, как
шипящая проволока на столб, кольцо на кольцо наматываются на Юшкова. Что скажет фабзавком? Козырина!
В старину они так же звали: «Козырина, Горланова!
Эй,Мокрецова сбратьями!» Старинные вРевде имена,
не раз их поминает умновская летопись, по драке, по
бунту, неистовой гульбе, по расправе, чиненной над «до-
295
Лариса Рейснер
брым» приказчиком, да так, что доказать барин ни на
кого не мог, хотя всю деревню перепарывал. Теперь—
мастер и заведующий, председатель завкома ичернорабочий, стоят друг против друга— ближайшие товарищи
иожесточенные враги вэтой трудовой схватке. Стенка
на стенку. Между ними— завком.
— Довоенные нормы хотите? Агде мясо? Спустым
брюхом, на одной картошке?
Товарищ Юшков не уступит. Неможет уступить.
— Нельзя? Врете, ясам на этих станках работал!
— За то тебе испускаем, что работал. Другому давно
бы морду набили.
— А унас советская или старая?
— Нет, не согласны. Врекаи (РКИ) шли своих грам-
мофонов снаказом— будем говорить.
За Юшкова — синяя толстая тетрадь протоколов
Уралпромбюро... Сухие циферные отчеты за истекшую
четверть года. Неумолимые итоги, короткие втри строки приказы по трудовому фронту, спокойные замечания
иеще более сухие и редкие, почти незаметные на этих
деловых страницах, сдержанные похвалы.
Над головой Юшкова, коммуниста, хозяйственника,
красного директора, угрозой висит графа прокатки, где
не хватает 27,25% исполнения, несмотря на суточную
производительность сверх нормы, несмотря на 29трудовых единиц, брошенных на бухгалтерские весы ценой
величайших усилий.
За прокатный цех: его переутомление, молодость
исравнительная неопытность мастеров, тягчайшие ус-
296
Уголь, железо иживые люди
ловия труда, плохое питание и, наконец, триста лет непрерывного, неустанного, сперва рабского, потом хуже
чем рабского и, наконец, добровольного ипо-прежнему
неумолимого труда.
Вечером Мокрецов, один из самых измученных
иожесточенных рабочих, сидя усебя за воротами, изредка прерываемый назойливым звоном одной из трех колоколен, укоторых пропитой голос старых фабричных
котлов илицо, как торт собъеденными украшениями, загибая пальцы, излагал все огромные минусы своей изаводской жизни. Изредка он нагибался иотгонял свинью,
упорно подрывавшую ближнюю березу, зябко завернувшуюся всвой зеленый оренбургский платок. Отнеловкости, оттого, что нечего было ответить на все эти «почему» и«доколем, зачем то вылез глупый вопрос:
— А вы сами свиней не разводите?
— Так ведь их тоже чем-нибудь надо кормить!
Мимо прошла гармонь, мимо проехала бочка судобрением, со зловонием, медленно идущим вслед за дрогами, как родственник идет за своим покойником.
И холодные вечера на Урале.
Потом Мокрецов спросил:
— Вы все это будете печатать?
— Буду.
— Хорошо, пусть все знают.
Спустя немного вего голосе, как кончик папиросы,
которую он потушил плевком, потухло все злорадное,
глубоким сознанием ответственности.
— А может быть, сейчас иначе инельзя.
ШАЙТАНКА
Жара дышит, как ветер. Под полуприкрытым веком
дверцы мерцает его закатившийся, неподвижный белок.
Согнутые пополам, надвинув на глаза стальные козырьки, рабочие руками бросают вбелую щель куски старого
железа, бесформенную заваль, сваленную кучей. Как
охотники, загнавшие в яму огромного белого зверя,
ккоторому еще не смеют подойти ииздали добивают
камнями. Новсе старое имертвое, попав втело мартеновской печи, вскипает ее дыханием, становится частью
белой крови, текущей по огнеупорным жилам стальным
молоком. Старые металлы молодеют, ржавчина становится оттенком пламени. Отжившие, пораненные, исковерканные формы радостно растворяются в огне,
чтобы выйти из него для новых воплощений.
В течение шести часов полную печь кормят иоберегают, как беременную накануне ее гигантских родов.
Кконцу смены старые мастера по оттенку бесцветной
лавы, по силе зноя, давно превзошедшего все доступные человеческому телу границы, угадывают время полной зрелости сплава. Рот печи снова открывается, мальчик дергает веревку, продетую сквозь ее верхнюю губу,
ина пол, металлический, как палуба броненосца, течет
298
Уголь, железо иживые люди
ее воспламененная слюна. Она быстро остывает, принимая какой-то неописуемо бледный, лунный цвет.
Мастер смотрит иотрицательно качает головой:
— Нет, еще не готово.
Рабочий, отбив кусок остывшей стали от пола (так
зимой скалывают лед), бросает пробу назад вогонь движением рыбака, швырнувшего обратно вморе полузадохшуюся окоченелую рыбу.
У печи — все сильные, молодые, здоровые люди.
Как ни жарит мартен, жить под чистым уральским небом все-таки легче, чем в вонючей тесноте нашей выборгской.
Удивительна присущая высококвалифицированному рабочему способность каждую паузу, каждую передышку втруде использовать для максимального отдыха.
Пока печь втяжкой пищеварительной истоме осиливает дымящимся животом последнюю груду металла, обливая ее желчью огня, они, закурив, стоят поодаль, придав своим отдыхающим телам гибкую и небрежную,
в поясе едва перегнутую ленивость, которая каждую
минуту готова выпрямиться ивойти вработу, имежду
двух затяжек табака, все видя изамечая, дремлют, стоя
соткрытыми глазами. Так же, верно, срукой, упертой
в бок, с неопределенной усмешкой, стояли они гденибудь на перекрестке деревенской улицы, когда, страдая от бесчеловечного обращения господина владельца,
Ефима Александровича Ширяева, искали от него так
или иначе избавиться. Часто, собравшись вкучу, говорили между собой: «Довольно было бы богомольцев за
299
Лариса Рейснер
того, кто убил бы Ширяева». Ивконце концов господин был убит по наущению ис ведома фабричных известным на Урале разбойником атаманом Рыжанко.
Последняя проба. Старший печной, подручные, наборщик шихты— все на своих местах. Сам вкожаном,
по горячим углям шагает директор. Инженеры заглядывают в печь с уверенностью молодых врачей, однако
очень оглядываясь на безграмотную, но опытнейшую
повитуху— старшего печного. Изсплава достают ложку самого чистого иослепительного сияния, чего-то ни
счем не сравнимого, кроме несуществующей человеческой души. Это блистательное нечто, эта белая радость
льется вмаленький чугунный стаканчик слегким шипением стального шампанского, по нем бьют обухом, оно
розовеет ипод страшными ударами молотобойца показывает всю свою твердую мягкость.
Кипящее вино руды обратилось червонцем.
Набат.
Артели бегут по своим местам со свистом, сулюлюканьем, как раньше на пожар, или бить конокрада, или
спускать на Чусовую, заигравшую весной, первый караван баржей.
Все окна освещены, вних ходит большой свет, как
прежде виграющем бальном зале демидовского дома.
И не свечи проносят мимо них— целые деревья из
света, ипо дорожкам из пламени белые павлины играют
жаркими искристыми хвостами.
Ее величество сталь выходит белоснежным ручьем,
молочная, пенистая, играющая, и встречена такой
300
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]