Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Афганистан
.pdf
Очерки, памфлеты
Солнечно — может быть, в последний раз. В саду
светло, как во дворце, от тысячи синих оконец, вырезанных влистве. Еще пахнет яблоками, еще шелестят листья— трава пьет воду иветер. Небо синее от снега, которого напилось, глубже от метелей, растаявших где-то
под самым его высоким сводом. Дрозды купаются втеплой пыли и, разлетаясь, открывают бело-черные детские веера, спрятанные под крыльями. Все вершины
трепещут, раскачиваются ишепчут, полные говорливых
птиц, их шумной драчливой любви. Это какая-то китайщина, вышитая, выточенная и утонченно раскрашенная: стволы, переплетенные, причудливые, узловатые. Кудри краснеющих листьев, стрелы поющих
илетающих птиц, нескончаемая синева, тепло иравномерное повышение неба.
Английский посол сидит на трибуне недалеко от
эмира и спокойно улыбается неопределенно-черному
взгляду, который так часто на нем останавливается,—
скрытный азиатский взгляд. Рядом члены его миссии:
рыжий ирландец, сухой, с неправильной фигурой мистер Арчибальд. Из-под белого шлема видны жесткие
усы, жесткие глаза, светлые ибезразличные ко всему от
вчерашнего виски. Все они держатся непринужденно
среди всеобщего настороженного внимания. Их серые
костюмы, как бы покрытые пылью всех дорог, которыми Великобритания шла в Азию, тускло выделяются
среди гобеленов Дели иМадраса, которыми убраны потолок истены. Там вышиты серебряные слоны слицами
мудрецов имагов, там птицы качаются на светлых шел-
191

Лариса Рейснер
ковых ветвях иголубое небо древнего Индостана заплетено потоками цветов. Сэр Генри вдруг становится
прям, почти чопорен, почти страшен, но делает две
приветливые рытвины вокруг рта, несколько тающих
морщинок ухолодных глаз. Затем, выждав минутку, чтобы не опередить ине отстать, он снимает шляпу икланяется послу Советской России. Никто за ним не наблюдает, о нет. Эмир, приложив бинокль к глазам,
увлечен скачками. Черные муллы исудьи сидят отдельной толпой икак-то безжалостно наблюдают народ—
инарод дивится книжникам. Богатейшие купцы не шевельнутся в своих парчовых халатах, ведь весь базар
видит их рядом со знатью. Трепещут зеленые, желтые,
огненные флаги сердаров— ах, деньги иногда приносят
большое счастье. Купцам слышится мелодическое течение золота вкриках толпы, вокриках стражи, вкаждом
слове благородных соседей. Несколько вельмож иминистров беспечны, непринужденны, разговорчивы —
это те, которые приняли секретную субсидию сэра Доббса и теперь испытывают вечный страх. И все-таки
трибуна, не глядя, видит только этих двух людей, обменявшихся поклоном...
Эмир весел. Оншутит, держит пари, жадно выигрывает итеряет с неохотой. Ему приводят жеребцов-арабов, цвет кабульской конюшни. Они дрожат от благородного избытка сил, косят прекрасными глазами,
похожими на человеческие, наставляют уши, выгнутые,
сильные, маленькие, как на античных статуях. С подобострастной улыбкой на них надевают призы, их ласка-
192

Очерки, памфлеты
ют; опальные старики, потеряв чувство меры, ищут
взгляда царственных животных. Испуганный назойливым жестом, конь встает на дыбы, раздувает, как цветы,
свои розовые ноздри иржет сотвращением. Его уводят.
Сэр Генри несколько озадачен: никогда еще «его величество» публично перед всем народом не был с ним
так ласков: его балуют, его выделяют. Посол привык
опасаться излишней любезности восточных людей, но
его успокаивает сухой ираздраженный вид русского посла. Ввосторге, окончательно побежденный, Доббс подымает на руки маленькую дочь эмира— ему нравятся
ее громадные глаза, жесткие кудри, изумрудная шубка.
Онидет дальше изаговаривает сбухарским послом—
плохим мусульманином. Все это невзирая на соседство
свергнутого Бухарского эмира, который принужден сидеть рядом с представителем своей взбунтовавшейся
метрополии, ицелый Кабул наслаждается этим зрелищем. Бухарский посол — бывший мулла, а ныне расстрига, известный своими воистину восточными нравами, что особенно комично при ханжеской мине,
которую он сохранил по привычке. Революция шутит
иногда презлые шутки: здесь, на окраине мира, ее великая власть сказалась в том, что бывший поп сманил
убывшего царька всех его адонисов кофейного цвета.
Сэр Доббс улыбается сдвинутым бровям высокого
эмигранта и его лицу, искаженному политической
ииной не менее естественной ревностью. Едва заметно пожимая плечами, он как бы говорит: «Милый
мой, учись ладить сврагами. Смотри, как явеликоле-
193

Лариса Рейснер
пен. Меня ненавидят ивсе-таки осыпают любезностями. И, кроме того, ты дурак, не сумевший удержать
свою власть».
Сэр Доббс не любит Кабул, где ему пришлось жить
под вечным домашним арестом, выходя из дому не иначе как под охраной нескольких солдат с примкнутыми
штыками. Носегодня! Право же, он был несправедлив
кэтому прекрасному городу. Горы сияют вечными снегами, небо полно тепла, опавшие листья, земля, одежды,
пропитанные пряными запахами, дают острый, оригинальный, возбуждающий букет. Сэр Генри незаметно
погружается вмечту. Онвидят себя победителем: большевики в результате его мудрой политики изгнаны из
Афганистана. Они снимают флаг свысокой мачты своего посольства— противный красный флаг,— укладывают вчемоданы гнусную литературу, икараван трогается,
звеня бубенчиками, подымая облака пыли. Авот идругая картина— заседание верхней палаты, доклад министра иностранных дел обольшой дипломатической победе, рукоплескания, интервью, пэрство и, наконец,
орден, испускающий лучи славы имилостей. Черт возьми, хорошо жить на свете! Впорыве доброты посол даже
поставил десять золотых на коричневого старого слона,
расписанного мрачными арабесками, но проиграл. Молоденькая слониха, выкрашенная в красный цвет, изогнула крохотный пурпурный хвостик и, пользуясь мудрой уступчивостью семьи, пришла первой. Наее спине
восторжествовал седой старичок ввысокой остроконечной шапке. Ночто такое десять золотых перед пэрством
194

Очерки, памфлеты
и орденом! Сэр Генри ссыпал червонцы в протянутую
руку эмира собворожительной легкостью, подумав при
этом: «Милый, ты мне дашь гораздобольше».
Солнце достигло зенита, бросило вниз ливень отвесных лучей ипошло кзакату. Фокусники успели показать
все свои шутки: проглотили шары ивыплюнули свертки
шерсти; купцы допили свой чай впестрых ларях, обсуждая цены на виноград икаракуль; сыщики на велосипедах прорезали толпу во всех направлениях; генералы
стрелой пролетели по полю ксвоим выстроенным полкам; народ получил тысячу тумаков от скороходов, разгоняющих толпу перед знатными лицами. Словом, трехдневный праздник Независимости стал приближаться
ксвоему концу. Нокак раз вэто время толпа раздвинулась ипоявились «племена». Они пришли, чтобы танцевать перед эмиром свой знаменитый национальный
танец. Среди них особенным искусством выделялся
подросток — барабанщик, дирижер и музыкант воинственного балета. Худой, соткинутой назад характерной
греческой головой, он подходил по очереди то кодному,
то кдругому ряду танцующих, трепеща всем телом втакт
неистовой плясовой, глаза он щурил, иэто как бы опустило на лоб ивеки выражение исступленного полусна,
сладостной дремоты. Онулыбался блаженно ибессмысленно, но с напряжением, точно птица, уснувшая на
лету, потерявшая сознание от глубины ивысоты неба, но
продолжающая плыть на мерных исильных крыльях.
Окончив свой танец, племена сели вкруг, иначалось
пение национальных песен, которые хор громогласно
195

Лариса Рейснер
повторял за певцом,— песен, посвященных ненависти
к Англии, борьбе с Англией, угрозам против Англии,
прославлению независимости, религии ибольшевиков.
Сэр Доббс не смутился— радость русских, злорадство
двора и тысячной толпы, даже неистовое сочувствие
эмира скользнуло по его закаленным нервам, оставив
самую незначительную царапину. Просто ему стало
стыдно за свою недогадливость, за несколько слишком
искренних выражений лица, которые теперь предавались всеобщему посмеянию. Черты его одеревенели,
и глаза стали снимать аккуратные фотографические
снимки спевцов, откладывая их в памяти туда, где до
поры до времени сохранились образы Ганди, братьев
Али инескольких неподкупных пансламистов. Правда,
песни племен были очень дерзки, иогромная толпа народа упорно старалась прочесть на лице англичан результат этих оскорблений. Но едва ли прочла бы чтонибудь на их равнодушной маске, если бы сэр Генри
вдруг не узнал оружия, которым во время пляски ипения размахивали племена. Это были винтовки английского образца, офицерские револьверы и кобуры.
Смерть плясала перед ним, смерть его соотчичей, друзей, может быть, близких. И в течение часа еще сэр
Доббс испытывал невыразимое мучение. Ему хотелось
вскочить, позвать полицию, надеть наручники, временами это желание возмездия инемедленной казни превращалось в настоящее головокружение. А племена
всвоем народном гневе бросали ему влицо эпические
строфы: «Мы сотрем вас слица земли, мы вернем свои
196

Очерки, памфлеты
земли ижилища. Насвете есть, слава богу, русские, которые нам помогут». Онслушал и, когда ревер оканчивался, аплодировал вместе сдругими, не позволяя дрожать своим рукам.
В тот же вечер сэру Доббсу было объявлено, что англо-афганский договор подписан, договор невыгодный
инепрочный, выпрошенный Англией усвоего вчерашнего вольноотпущенника. Это была большая ирадостная весть. Но, глядя мутными глазами всвое виски, сэр
Генри не обнаружил никакого восторга. Вэтот дурной
час ему грезилась золотая Индия, охваченная пляской
огня. Ина маленьком барабанщике был надет шлем, серый френч иботфорты его самого, сэра Генри Доббса.
Да, вот какие бывают праздники вКабуле.
[1922]

БАМИАН
Врезаясь в сыпучий песок горячими от натуги колесами, стеня, поблескивая на полуденном солнце черными
накрыльниками, автомобиль взбирается на горное кольцо, которым окружена каб ульская долина.
Здесь, на вершине небольшого перевала, дорога как
бы замирает на несколько секунд, вдыхая свежий ветер,
запах полыни, даль, ширь, колючие очертания пагманских гор, и затем стремительно летит вниз десятки
верст по прямой, как стрела, белой, как орлиное перо,
дороге. Затенью густых тутовых деревьев лежат бесконечные пески, усыпанные щебнем, обломками камня
и стадами, которые издали тоже похожи на лохматые
валуны. Один рабат похож на другой, как деревня —
на деревню. На маленьком базарчике меркнет легкая
гарь самоваров, фрукты, блеяние овец, пестрая рвань
плащей, низкие стены садов, из-за которых чуть дышат
влагой и душистым теплом виноградники, и опять
мертвое пространство у подножья голых, сонных, лениво обрисованных гор. Сто верст автомобиль летит
этой долиной, скоторой вся жизнь соскоблена иброшена на постройку горной цепи. Внизу, на пустыре,
остались лишь обломки, мусор ибезлюдье.
198

Очерки, памфлеты
Верстах вдвадцати за Чарыкаром, глиняным городом, над которым висит безжалостный свет, уничтожающий всякую жизнь, пробегает бурная горная речка. За ней весь характер местности круто меняется.
Горы с обеих сторон дороги сдвигаются в каменный
коридор. Их профиль становится острее, энергичнее
итверже. Это уже не сонные кучи земли, насыпанные
до самого неба, ате живые камни, вглубине которых
родится вода, соль иметалл. Их жесткие склоны то
пламенеют киноварью, то отливают матовой свинцовой синевой, железным блеском угля, опаловыми налетами извести и солей, которые, выбившись наружу,
стекают вниз, чистые, как ручьи. Нилес, ни зелень не
заслоняют могучих очертаний скал. Они приучают
зрение к особенной красоте камней, к неуловимому
ибесконечному разнообразию их цветов, к гармонии
скалистых пород, которая от ночи угля ижелеза подымается до жемчуга дыма и облаков, до седых бровей
Гиндукуша, сияющих вечной инеомраченной повязкой лазури. Почва ничем не прикрыта ине заглажена,
трещины зияют среди острых пик, бесконечно влекущие, как входы виной, подземный мир. Здесь, среди
наготы камней, окрашенных, как орхидеи, блуждает
лихорадка первых шахтеров.
В великой тишине ущелий живут неслышные голоса, икаждый зовет ксебе иза собой. Тень, упавшая
от причудливой вершины, глубокая расселина, убегающая в узкий промежуток между двух прислонившихся друг кдругу громад, игра света вотдалении, на
199

Лариса Рейснер
еще более крутых и недосягаемых вершинах, стайка
горных птиц, переплывающих на высоте от позолоченной солнцем глыбы к влажным расселинам, кажутся приметами, призывами и обещаниями. Вот
она, родина первых искателей, мучимых неисцелимым, снедающим любопытством. Для их глухого фонаря приуготован весь мрак подземных нор. Ихглазам, привыкшим видеть втемноте, обещаны пропасти
без дна, их ждут головокружения, каких не знает солнечная земля, восторг открытий, о которых никто
никогда не услышит.
И смерть, ожидающая их, благороднее всякой иной.
Скалы, повисшие над влажными щелями, ждут их осторожного шага, их голоса, разговаривающего с собой
ввечной ночи подземных дорог, чтобы упасть, разбиться, дать дорогу горячему потоку, тысячелетия ждавшему этого часа. И в последнюю минуту им, искателям,
является хаос. Они увидят вкрушении гор, падающих
друг на друга, впустоте, открывшейся под ногами, отблески того огня, который еще живет где-то, еще безумствует. Его они иискали целую жизнь. Этот дикий пламень блеснул им впервые, когда солнечным утром они
вдруг свернули с дороги, бросив внизу своих ослов,
верблюдов ижен, чтобы заглянуть вчерноту какого-то
обвала, чтобы прикоснуться клукаво играющему золоту камней, венчающих скалистые дворцы. Здесь рядом
живут две тайны. Та, которая уходит вниз отвесными
пластами, щелями и рытвинами. Та, которая из-под
земли просачивается изморозью металлов, густыми те-
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
