Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Афганистан
.pdf
В ЗИМНЕМ ДВОРЦЕ
Вечером, занесенный первым ноябрьским снегом, дворец каже тся нетронутым, так же безмятежна белая площадь, за сквозными воротами укостров греется стража,
автомобиль, став устрогих металлических дверей, громко дышит иблестит беспокойными фарами. Едва стукнет замок, за створками мелькнет быстрая тень —
иопять надолго гордое невозмутимое спокойствие.
И внутри никакие разрушения, разбитые окна, сорванные рамы— ничто не отнимет у этой постройки
плавный ход ее галерей, соразмерность стен ипотолков,
полукруги зал и, прежде всего, изумительное, единственное вмире расположение тени исвета.
На пороге каждой комнаты вы сразу замечаете окна:
они высоки ицельны, икаждое стяжелыми складками
кружева или сукна, отодвинутыми на две стороны, напоминает сцену, живую открытую сцену.
Все остальное— камин, люстры, мебель, возведены
ипоставлены так, чтобы со всякого места зрителю открывалась новая перспектива, свой собственный кусок
декорации: бледного неба, Невы, Биржи и крепости.
Концертные ибальные залы, вечерние иночные комнаты из золота и малахита лежат в сердцевине здания.
161
Лариса Рейснер
Круглые, накрытые куполом, сосредоточенные и замкнутые всебе.
Зеркала заменяют здесь то, что для внешних, наружных покоев делают окна. Всякая связь со внешним миром разорвана, город бесконечно далек, ни один из его
гудков иколокольных звонов сюда не проникает. Как на
дне морском, покоится жемчужная ротонда посреди
призрачного царства лестниц, коридоров изал. Зеркала, которыми она переполнена, дробят искусственный
свет, как сонные, соленые, ксамому дну прижатые воды.
Там, где жили цари последние пятьдесят лет, очень
тяжело и неприятно оставаться. Какие-то безвкусные
акварели, бог знает кем и как намазанные портреты,
модного стиля «модерн» мебель— всему этому трудно
поверить вжилище, построенном для полубогов.
Какие буфеты, письменные столы, гардеробы! Боже
мой! Вкус биржевого маклера «из пяти приличных
комнат», смягкой мебелью иальбомом родительских
карточек.
Как хочется собрать весь этот пошлый человеческий
хлам, засунуть его вцарственный камин иподжечь все
вместе во славу красоты и искусства добрым старым
флорентийским канделябром.
Впрочем, кляксы безвкусия попадаются ивалександровскую эпоху. Между уборной Александра II, по тайной лестнице, ведущей к фрейлинам, есть маленькая
комната, которую не раз проходили, пряча лицо за вуалью иплащом. Вся она полна обнаженных тел. Венеры,
Дианы иЦереры, музы ипастушки, плясуньи имарки-
162
Очерки, памфлеты
зы собраны водин душный гарем. Эрмитаж будет гордиться этой коллекцией. Ееукрашают подлинный Ватто, Фрагонар иБуше. Однако на самом видном месте
зияют две французские картины— ничего не стоящие,
аляповатые и грубые, на которых ню выставлено, как
в мясной лавке. Просто гадость. Мало того, все рамы
двойные, иза целомудренными, величавыми богинями
спрятаны маленькие, нечистые игрушки. Все это остатки старинного варварства, иего следы видны повсюду.
Ноперейдем ктому, что попорчено теперь инедавно.
Первые дни революции мало повредили дворцу. Несколько разбитых стекол, вот ивсе. Нозатем вдом Растрелли въехал А.Ф.Керенский. Лучшие комнаты, самые
строгие музейные залы он занял под бюро печати, канцелярию — словом, присутственное место. Все осталось нетронутым, но все затерто, закурено, зашаркано,
оглушено пишущими машинками и закапано чернилами. Вдесяти покоях, выходящих на площадь, водворился караул. Его меняли чуть не каждый день (наш премьер никому не доверял свою особу), икаждый новый
отряд хозяйничал по-своему. Грязные тюфяки на полу,
продырявленные картины, бутылки и бутылки, и все
это не где-нибудь, но вокруг самой «особы», на ее глазах исее ведома.
О частной жизни Керенского во дворце, о бесчисленных признаках бестактности по отношению к собственности Романова мы не станем здесь говорить. Бог
сним. Все это дурно пахнет. Новот мелочь, пустяк, акакой характерный. У Николая II был собственный би-
163
Лариса Рейснер
льярд. При отъезде в Тобольск шары слоновой кости,
как личное имущество, были уложены и приготовлены
котправке. Министр приказал их вернуть и, как говорят
сторожа, «собственноручно изволили забавляться».
И так во всем. Начиная суборной икончая библиотекой. Мыбы хотели знать: зачем вообще нужно было
вселяться в Зимний дворец? Зачем нужно было есть
и спать по-царски, попирать ногами изящество, роскошь ибогатство, которыми имеет право распоряжаться только народ, которые принадлежат будущему, как
музей Александра III, как Эрмитаж иТретьяковская галерея? Небудь Керенского во дворце, народный гнев не
тронул бы ни одной безделушки. Разве премьер не знал,
что каждую минуту политическая борьба может его
сбросить если не скресла, то со стула Николая II, что он
подвергает величайшей опасности сокровища искусства, посреди которых он осмелился жить. Так ислучилось. Толпа искала Керенского — и нашла на своем
пути фарфор, бронзу, картины, статуи ивсе это разбила.
Если заяц бежит от охотников вхрустальный магазин,
он ведёт за собой свору, которая придет по его следам
ивсе перебьет. Тут ничего неожиданного нет. Кабинет
Александра II, молельня и т. д. превращены в кучу
осколков; мундиры, бумаги, ящики столов, подушки,
пастель— все решительно искрошили. Каким-то чудом
уцелело под стеклом генеалогическое древо с миниатюрными портретами на конце расщепленных ветвей.
Странно его видеть над всеобщим погромом. Оно возвышается такое бледное, такое хрупкое.
164
Очерки, памфлеты
На первый взгляд очень странно отношение ко всему
случившемуся придворных лакеев, сторожей и администрации. Никто из них не покинул дворец во время обстрела. Много ценного сохранено только благодаря мужеству и порядочности этих людей. Кновому хозяину
они относятся очень терпимо, и хотя большевистские
комиссары со своими ружьями, сапогами и манерами
кажутся выходцами стого света посреди порученного
им дворца, их ценят за безусловную честность иполное
отсутствие личных претензий, которыми «выскочка»
так оскорблял и унижал слуг, привыкших к настоящей
барской палке. «Изволили много душиться, а душка
своего не было-с». Так холопская наблюдательность
подвела итоги А.Ф.Керенскому.
Но еще более опасное внимание черни привлекает
вЗимний дворец уже не «особа», но на этот раз огромные винные погреба. Ихзавалили дровами, замуровали
сперва водин кирпич, потом в два кирпича, ничего не
помогает. Каждую ночь где-нибудь пробивают дыру
исосут, вылизывают, вытягивают, что возможно. Какоето бешеное, голое, наглое сладострастие влечет к запретной стене одну толпу за другой. Поним стреляют,
их убивают, как собак, их позорит молва, аони только
жмутся и на четвереньках, на животе ползут, ползут
иползут. Рабочие, матросы обещали разнести все здание, если не прекратится низменное паломничество.
Иони правы. Лучше гибель чего угодно, чем зрелище
ненасытного, болезненного обжорства, совершаемого
в дни величайшей русской революции. Сослезами на
165
Лариса Рейснер
глазах рассказывал мне фельдфебель Криворученко, которому поручили защищать злосчастные бочки, о том
отчаянии, о полном бессилии, которое он испытывал
по ночам, защищаясь один, трезвый, со своим немногочисленным караулом, против настойчивого, всепроникающего вожделения толпы. Теперь решили так: вкаждое новое отверстие будет поставлен пулемет.
[1917]
ДОРОГА ИЗ ОРАНИЕНБАУМА
ВКРОНШТАДТ
Кто ее не знает? Голубоватые снега, вдали силуэты мачт,
труб, стари нных укреплений. Маленькие финские лошадки со своими радостными бубенцами, над головой
бесконечность и то неуловимое, мягкое предчувствие
весны, которое прежде всего овладевает морем. Горизонты сливаются, окутанные туманами. Неэти ли крадущиеся ранние, предутренние испарения принесли
ссобой кПетербургу из Кронштадта, кберегам Невы,
первое, робкое дыхание великой бури, освежившей
иРоссию, ивесь мир. Вот в этих рассеянных, летучих,
неизъяснимых облаках инеем итуманом прятался кровавый ливень, под толщей дремлющего льда бесшумно
просыпались трясины и омуты, и молчаливые форты
каждым седым камнем, каждой трещиной, каждым ржавым скрепом готовились квосстанию.
Этой дорогой проезжал двадцатилетний Рошаль,
отодвинув на затылок невозможного вида фуражку, запахивая пальто и улыбаясь про себя беспорядочным,
вызывающим имолодым мыслям. Рошаль — это имя
неизменно вспоминается между Петербургом и Крон-
167
Лариса Рейснер
штадтом, на дороге, которой, по его слабым иныне затерянным следам, прошли революция, слава исмерть.
Рошаль! Вот домик недалеко от пристани, где писали,
спорили, пророчили итерпеливо несли поражения. Вот
Якорная площадь, открытая, как царственная сцена, со
своим страшным провалом креке ивоздухом, привыкшим
нести, разворачивать и развевать красные знамена. Рошаль! И рядом сним чудится другое лицо, тонкое, подвижное, залитое краской напряженного волнения. Рошаль
иРаскольников. Один убит, где другой? Может быть, жив,
может быть, оправляет кандалы на руках, привыкших держать дерзкое перо иключ от той таинственной двери, за
которой прячется лучшая часть человеческой души.
Давно разошлись по России их соратники, многих не
стало— на Каме, вСибири, на снег жестокой Эстляндии
падали, падали лучшие, храбрейшие, безупречные.
Ноопустел ли Кронштадт? Заснули ли мертвым сном его
мастерские, школы ифабрики? Прислушайтесь! Разве не
слышно живого дыхания, разве совсем остановилось
сердце Котлина? Нет! Откуда доносится этот частый, настойчивый звук, бряцание металла ометалл, беглый шум
колес, трепет электрического провода? Кронштадт работает, лучший, молодой Кронштадт, вкотором все будущее Красного флота собрано вучебные отряды, школы,
курсы. Это под его рунами визжит и розовеет горячее
железо, телеграфные ключи повторяют свою монотонную песнь ичерные доски покрываются сетью чертежей
и сложных вычислений. И в каких трудных условиях
приходится работать сотням людей: холод, недоедание,
168
Очерки, памфлеты
грязные казармы, девяти-, десятичасовой рабочий день.
Нонигде не слышно нытья ижалоб, нигде не пропускают лекций, нигде не видно серых, невнимательных лиц.
Пусть струдом, икаким каторжным трудом, но они налегли иоткрывают себе тяжелую дверь знания, наглухо
захлопнутую годами физического труда, нищеты имуштры. Тайна техники перестает быть непонятной загадкой: на дне химической реторты, под чугунной скорлупой снаряда и мины, вскрытых рукой ученика, за
магическим сочетанием чисел и букв открывается простое, мудрое знание, ясное, как день, всемогущее, как бог.
Пролетят недели, месяцы, быть может, годы, сученической скамьи встанут моряки, достойные своего
призвания, они перейдут кштурвалу, вмашину, на мостик командира или туда, в светлые, молчаливые залы
Академии, к тысячам тщательно собранных томов,
кприборам, картам илабораториям, где стоит беспламенный свет науки и змеятся, в тишине и творчестве,
тончайшие извилины человеческого мозга.
Их нужно беречь, эти вихрастые головы, не гнувшиеся ни перед чем исклонившиеся над книгой: они бесконечно дороги иих так мало! Атем, кто сберег для нас
впрекрасном виде инструменты, здания ибиблиотеки,
этим немногим офицерам-специалистам, вкоторых голос научной совести покрыл собой все остальные, мелкие игрязные, человеческие голоса,— их так приятно
назвать товарищами ипожать руку.
[1919]
ИЗ НЕДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО
Празднуя вторую годовщину Октябрьской революции,
нельзя не вспомнить товарищей, не доживших до этого
торжества, погибших вначале революции.
Правда, их имена не умерли. Названные в их честь
дворцы, общественные здания, красивые площади напоминают нам об их верности до конца, омужестве итрагической смерти. НаВолге, вБалтике ивКаспийском море
все еще звучат иповторяются грозные клички: Маркин,
Рошаль, атеперь иЖелиховский. По-прежнему они залог нашей победы, и враги, слыша сквозь туман вой их
сирен, мелькающие сигнальные огни и, наконец, гром испытанных орудий, узнают своих старых врагов, когда-то
живых и, после недолгой ибессильной физической смерти, воскресших снова, чтобы не погибать уже никогда.
И как нельзя истребить революцию, так нельзя забыть, заглушить, похоронить эти имена, окруженные
славой, пронизанные подвигом иосвященные кровью.
Часто, когда во время боя около Маркина, Рошаля
или Вани-коммуниста совсем близко падают снаряды;
когда над мачтами кружится аэроплан, высматривая добычу, тогда кажется, что со дна реки, из дыма пены
ибрызг поднятых всплесков, подымается грозное иис-
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]