Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Афганистан
.pdf
БИЛИМБАЙ
Рудник
I
Дорога похожа на извилистый, жесткий корень, на котором «коробок», таратайка, подскакивает ежеминутно исгрохотом. Мокрая земля со своим красноватым,
железистым румянцем во мху, вхолодной росе, впервых незаметных фиалках. Стволы сосен, светлея вековым загаром, стоят над холмами, как рукояти огромных
лопат, воткнутых искателем, итак забыты. Заними веселая синеглазая речка, как будто прошедшая мимо этих
лесистых пригорков, даже не взглянув на них, отвернувшись к далеким приисковым деревням. Насамом деле
она потихоньку вернулась, просочилась известковыми
скважинами, пробилась через глины, увлажняя их тихими подземными слезами, и наконец, толкая перед собой
жидкую земляную кашу, выползла в глубокий подземный коридор-шахту. Стены поддержаны обрубками
столетних деревьев, перекрыты могучим тесом. Старинный мачтовый лес продолжает расти, вбитый в эту
темную подземную землю, без листьев икорней, без головы и давно без ног, — одними стволами, широкой
271
Лариса Рейснер
грудью своих столетних кирас. Он не только стоит
идержит землю над собой, он наступает на обвалы, продолжает тянуться усеченной вершиной ксвету, которого никогда больше не увидит. Вода ручьями стекает
сподпорок, шелестит втемноте, дробится ввоздухе, течет вдоль рельс, собирается, стоит, бежит дальше, опять
исчезает. И вдруг целый ряд стволов, пригвожденных
кстене, падает на колени, сломанный пополам, обессиленный, вхолодном поту всепроникающей воды.
В конце каждого коридора— маленькая пещера, освещенная керосиновой лампой. Она не коптит, ее дыхание чисто и не отравляет воздух. Но свет мал и слаб,
смотрит, как глаз больного из-под надвинутой на лоб
подушки. Еще издали воблаке пара виден желток этого
тусклого огонька, слышно непрерывное, хриплое, равномерное дыхание забойщика изубастый стук его кайла. Онстоит на колене, выбивая из-под ног упершейся
стены мягкую глиняную скамейку, скоторой она должна будет соскользнуть. Выше, над его головой, из стены
торчат три рукояти, указывая место, где будет заложен
динамитный патрон. Эти три стержня— три железных
пальца, которые шахтер втиснул между зубов этой железной баррикады.
Подготовительная работа закончена. Вся мягкая порода выбита. Наталь, набросав ее в корзину, потащил
прочь свою вагонетку, согнутый вдвое, мокрый, отпихиваясь ногами от скользких стен, почти волочась животом по лужам ималеньким оползням. Забойщик закуривает, сидя на куче щебня. Спички отсырели ине горят.
272
Уголь, железо иживые люди
Кпару сырости примешивается пар человеческого тела,
которое наслаждается минутой покоя, дымится, как
вбане, икурит вонючую «козью ножку». Всовершенной тишине, издалека, равномерно, как сердце через
толстую одежду, стучит кирка соседнего забойщика. Ничто не похоже на эту подземную тишину. Журчанье
ишумок незаметно осыпавшейся земли слышится, как
будто уши залиты водой, итолько железный дятел всоседнем дупле долбит безостановочно— тук-тук, тук-тук.
Папироска докурена. Вгустых ручьях пота лицо забойщика бело, без единой кровинки, — остыл. Чтобы
было светлее, зажигает запасную свечу, вставляет вкольцо иногтем прицепляет кстене.
Динамит, серый имягкий, легко режется ножом, похож на дрожжи. Собственно, вставляя в него фитиль,
полагается раньше проткнуть дырку, иначе капсюль может взорваться вруках рабочего. Забойщик смеется:
— Мы столько рискуем, работая вэтой яме,— немного больше, немного меньше.
Фитили заложены; чтобы не потухли всырости, их
хвостики разлохмачивают: делают на конце серебристые одуванчики из стальной проволоки.
Ожидая взрыва, рабочие садятся покурить шагах
втридцати, «на свежем воздухе», где острый сквозняк
просвистывается вшахту по «трубке». Невыразимым
холодом изатхлостью веет из колодца, соединяющего
этот штрек с поверхностью земли. При свете свеч блестят мокрые бревна, которыми он выложен, и мокрые
ступеньки деревянной лестницы, отвесно спускающей-
273
Лариса Рейснер
ся ипустоту. Поэтим гниловатым, сырым икривым деревяшкам рабочие, смена за сменой, идут вшахту ивыходят из нее. Оторвавшиеся камешки с особенным,
стукающимся при падении о стенки, совершенно неописуемым шумом срываются в черную трубу. Свеча
вруке вяло горит, обжигая ее воском. Тяжелые сапоги,
мокрые, глиняные, осклизлые, осторожно переступают
со ступеньки па ступеньку. От времени до времени
в стене открываются темные отверстия, в их глубине
трепещет отдаленный свет; если прислушаться, сквозь
непрерывный осенний плач подземных вод доносится
глухое долбление кирки и, если забой близко, горячее,
окутанное паром, захлебывающееся дыхание забойщика. Это дыхание— точно оно вырывается не из человеческой груди, аиз живой шахты, где по стенкам легких
тоже струится темная сырость, где в глубине дыхательных ходов вместо лампочек мерцают тусклые туберкулезные очаги.
Через несколько минут три сильных, но как бы ватных взрыва. Штейгер смотрит на часы. Торопиться нечего. Дым только через полчаса дойдет до нас илениво
потянется вверх по холодному, темному колодцу.
— А правда ли, что нам хотят рабочий день двинуть
сшести на восьми?
Секретарь билимбаевской компартии, товарищ Волегов, сам бывший горняк, пришедший впартию со дна
этой самой ямы, которую сперва помогал выдирать
убывшего ее владельца, апотом защищал свинтовкой
вруках, отвечает не торопясь:
274
Уголь, железо иживые люди
— Будем отстаивать— может быть, ине двинут.
— А если придется встать на восьмичасовую?
— Встанем...
У молодого забойщика голос срывается, как пустая
бадья, летящая в шахту на размотанной цепи, пока не
разобьется вдребезги.
— Ты сам здесь работал, знаешь, что не можем мы
восемь часов. Неможем... Вентиляции почти что нет.
Все ползет. Лестница, весь колодец почитай что гнилой.
Чинить надо — а на какие деньги? Выйдешь— присаживаешься на дороге, пока домой-то дойдешь. Нет,
брат, ползти некуда. Апрозодежда? Нерезина, ахолст
один. Спирт нам полагается после работы, — где он?
Невидали. Знаем, ты бумажки-то исправно пишешь, да
толку-то мало. Давай хоть папироску, сукин сын, поживимся от тебя маленько. Авосьми часам не бывать! Так
изапиши.
Один из рудокопов идет посмотреть за дымом. Уже
близко, пора уходить. Колодцем спускаемся еще ниже,
на самое дно. Здесь потолки так нависли, что головы не
поднять. Все чаще под ногами свежие кротовые кучи
оползней, все больше надломленных, скривленных сосен, на которые снеимоверной силой напирает жирная
грязь. Наконец приходится ползти на четвереньках
между толстых скрещенных столбов, лежащих на боку
и сосновыми плечами поддерживающих друг друга.
Здесь рудокоп копошится под самым животом земли,
навалившимся, почти раздавившим людей, их фонарики, стук их лопат и игрушечный отголосок взрывов.
275
Лариса Рейснер
Дышать нечем. Аснизу, под наслойкой из досок, уже не
каплями, не ручейками, но белесоватыми, невозмутимыми полыньями, везде на одном уровне, стоит глубокая, ровная, вечная вода: шахта достигла уровня реки.
Напрасно забойщик преследует исчезающую руду через жидкие прослойки глины, через эти тела жирных
допотопных моллюсков, расползающихся под его киркой. Напрасно он все глубже вгрызается в пустой
кварц, шаг за шагом двигаясь вместе со своей каменной могилой, непрерывно расширяя ее перед собой
иза спиной снова застраивая тесовыми перекладинами. Достигнув поверхности речных вод, богатейшие
залежи руды исчезают под ними. Чтобы идти дальше,
нужны новые машины, электричество, всевозможные
технические усовершенствования, огромные деньги.
А денег нет, и не скоро будут. Между тем старинный
этот рудничок, где прежде работали ссыльные политические, где во время войны пытались пристроить на
каторжные работы немецких военнопленных (что не
удалось из-за их организованного, мужественного сопротивления), эта маленькая яма, подпертая гнилым
деревом и освещаемая керосиновыми коптилками,
снабжает рудой Билимбаевский чугуноплавильный завод иявляется одним из живых производственных колесиков, работающих на возрождение Урала. Его хотели закрыть— рабочие не дали. Внеимоверно трудных
условиях они продолжают свою борьбу с водой, глиной ипереутомлением. Чтобы не повысить себестоимость, отказались от электрификации.
276
Уголь, железо иживые люди
Наткнувшись на подземное озеро, забойщики, как
улиточный домик, волоча за собою свой каменный мешок, пошли на разведку. Весь рудник, руководимый
особым охотничьим чутьем, втемноте итверди еще не
тронутых подземелий угадывает мощный пласт, залегший где-то поблизости над уровнем воды. Его ищут—
и, вероятно, найдут. Апока все расходы, все бесплодные
поиски подземных разведчиков, все напрасные блуждания в сырых, черных, ползучих глубинах ложатся на
плечи самих рабочих.
Забойщик за шесть часов своего нечеловеческого труда
получает 1руб. 12коп. Кэтому минимуму он может,путем
величайшего напряжения приработать нормы 30–33коп.
Каталь получает еще меньше, копеек 50–70. Ито еще не
всегда деньгами, которые, в связи сденежной реформой,
часто запаздывают или приходят внедостаточном количестве. Так, например, пожертвования, сделанные горнорабочими ирабочими-металлистами Билимбая впользу голодающих детей Германии (более 500взносов), до сих пор
не могли быть реализованы из-за острого денежного голода. Можно себе представить, как живут рудокопы. Правда,
многие из них имеют собственную избу и миниатюрное
сельское хозяйство. Ноэти же крошечные хозяйства привязывают рабочего кместу, ставят его вкрепостную зависимость не только от рудника, но иот собственного огорода и хлеба, от козы, пары поросят и пегого теленка
сводянистыми младенческими глазами.
В одном из последних забоев, который мне пришлось повидать, снова спросили овосьмичасовом ра-
277
Лариса Рейснер
бочем дне. «Неужели правда? Ну, ладно! Если без этого нельзя, — согласимся. Хоть уж много лет мы эту
песенку слышим: потерпите-де еще год, другой— иналадим. Пока не наладили. Хорошего мало видели.
Ну,допустим, теперь денежная реформа, ивзаймы нам
англичане не дают», — говоривший был коммунист,
ипоэтому ничего не было удивительного втом, что на
дне этой мокрой могилы прозвучал отзвук великих мировых событий, и только глубокая бледность человека, говорившего осоциальных судьбах мира с киркой
вруке, только полное молчание тридцатисаженного колодца, только клубы пара, окутавшие его стынущие
плечи облаком морозной испарины, придали этим немногим словам особенную каменную серьезность, заставили почувствовать всю ответственность партии,
которую она несет на себе за исполнение своей социальной программы, во имя которой люди подземелья
продолжают нести свой каторжный труд. Каждый
взмах кирки на этих дьявольских рудниках совершается внадежде на скорое наступление жизни более человеческой исправедливой.
«Но одно вы, товарищ,— простите, не знаю, как
вас зовут,— запишите. Мыочень болеем грудью. Много чахоточных. Посылают нас в отпуск, лечиться на
свои же, уральские курорты. Ванны там с серой, но
очень холодно. Орлица нам надо после этой-то работы. Ана теплое море только одного человека вгод мы
имеем право послать отсюда, и то с заводом вместе.
Очень уж мало».
278
Уголь, железо иживые люди
II
Завод Билимбай— старое, стариннейшее промышленное гнездо. Строено было крепостными руками: сперва
баре им владели большие, потом купцы нрава дикого
и большой предприимчивости. Семь сел крепостных
возле завода осело, и много леса к нему приписано.
Люди освободились, абор до сих пор отдан на милость
завода. Надесятки верст тянутся крепостные леса: ели,
сосны, колки веселой белой березы,— влегких зеленых
платках дворовых девок, можжевельник-казачок, успевающий шалить встолетней тени, ипоближе кжилью
прирученные дворовые породы: рябина, дикая яблоня
ибелая холодная черемуха— росистая, любимая, из девичьей пробежавшая всад, да так иоставшаяся, сбелыми кистями платка, свесившимися через изгородь.
Их вырубают по очереди и без очереди, оставляя на
семя одинокие сосны, похожие на колокольни среди погоревшего села.
Старый крепостной барин изавод, ибеседку всаду,
и конюшню, на коей пороли, и церковь придворную
строил под стать своей вотчине: бело, широко, весьма
прельстительно спереди исо всем грязным житейским
мусором илюдской теснотой на задах, заставленных от
чужого глаза колончатым, соразмерным фасадом стиля
русского ампир.
Церковь билимбаевская до сих пор сохранила эту
роскошь вида, стоит на зеленом холме, как дворец, белая изалитая солнцем, взеленом шлафроке березовой
279
Лариса Рейснер
рощицы, сбелыми воротами, выступающими, как кружевные манжеты, из сочной зелени садов. Только
утреннего чайного стола не хватает на паперти, самовара и барыни, разливающей чай мраморными своими,
строгановскими руками.
И даже главный фабричный корпус сохранил нечто
от тех расточительных, падких до внешнего блеска времен. Какие-то венки еще завиваются на фасаде, нечто
вроде декоративных колонок жмется увхода вплавильный цех. Ноздесь живее другая быль, менее вельможная, менее беззаботная, поровшая крепостных уже не
на барской конюшне, но вгосударевом остроге; портившая не столь девок, сколь молодых исильных мужиков;
пудрившая не летучей пудрой XVIII века, а угольной
пылью; поучавшая не размашистой барской ручкой
и не охотничьим арапником, но тюремным батогом
икрупною, неуклюжей пулей того времени. Память жестокая и неизгладимая о золотом веке посессионных
крепостных фабрик, о тяжелой руке первых русских
промышленников из третьего сословия, хозяйствовавших еще на казенной рабочей спине, но нередко ина
вольнонаемных рабах, и с тою беззастенчивой рациональной жестокостью, до которой далеко было даже
старому барству сего капризным, но неряшливым инепоследовательным самодурством.
Очень устарели машины билимбаевского завода.
Многое в его устройстве и оборудовании покажется
смешным европейски образованному инженеру, но сейчас старик-завод, несмотря на выслугу лет, еще раз при-
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]