Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Афганистан
.pdf
Уголь, железо иживые люди
женной горячей речке Косьве, которая очертя голову
бежит сгор, была заложена мощная районная электростанция. Прежде всего она должна была прийти на помощь одряхлевшим машинам копей, но задумали ее
и выстроили не ради тех 600 киловатт, которыми она
уже сейчас прикармливает Половинку иГубаху, идаже
не ради тех 6000киловатт, которые унее возьмет весь
трест вцелом.
Строя этот силовой колодец вМедвежьих кизеловских горах, республика обеспечила себе дешевую энергию для целого промышленного округа с радиусом
в триста верст. Возникновение Кизелстроя, или, как
гласят ее инициалы, ГРЭС, не только обеспечивает удешевление тех 40млн пудов угля, которые товарищ Сажин вэтом году надеется извлечь, но рождение ГРЭС
предопределяет возникновение вближайшем будущем
нового угольного района, целого ряда копей, рудников
и заводов с высокомеханизированным производством
идешевой продукцией.
Со стеклянной крыши ГРЭС видно на много верст
вокруг. Слева, на горе, покрытой щетиной лесов, светлеет широкая просека— воздушная дорога, по которой электричество пойдет кКизелу. Через пять лет эти
леса исчезнут; там, где сейчас, как земляника в траве,
краснеет крыша больницы, этой жалкой походной
больницы с деревянными койками, на которых за два
года померло больше трехсот рабочих-строителей, на
место этого барака, может быть, станет завод или железнодорожная станция. Справа тянутся стиснутые
361
Лариса Рейснер
ряды рабочих бараков, где люди спят, едят изадыхаются вгрязи, где семьи валяются вперемежку схолостыми, не имея, таким образом, ни минуты покоя, где вообще живут так, как живет пролетариат по всему Уралу,
если не по всей промышленной России, нищенствуя
и нечеловеческими усилиями вытаскивая из нищеты
советскую промышленность. Что же будет на месте
этих казарм — завод, новая шахта или дворец труда?
Если вгоды этой нищеты русский пролетариат не поскупился заплатить 300человеческих жизней за великолепную станцию, которая в течение ближайших десятилетий будет ему выкармливать новорожденные
заводы, то что же будет, когда он немного отдохнет, отъестся, отстроится иподучится? Можно ошалеть от гордости, бегая вокруг этого великолепного серого здания,
уставившегося саженными окнами на лохматую тайгу,
изрубленную, отброшенную на тот берег, напуганную
громом топоров имашинными голосами.
Станция еще не совсем подчистилась. Вся площадь
вокруг нее завалена следами иостатками строительных
родов. Изможденные китайцы рабочие, пошатываясь,
сносят мусор на носилках исжигают его. Изводы еще
торчат мокрые головы свай, которых не успело снести
половодье: это воспоминание осамой трудной части работы, когда надо было рыть канал длиной вдвести метров на пятисаженной глубине, чтобы ввести реку
внутрь станции. Устройство бетонного лотка велось
ниже уровня реки, при сильном напоре горных вод, на
пайке ижалованье лютого двадцать первого— двадцать
362
Уголь, железо иживые люди
второго года, почти без помощи машин, без спецодежды ибез денег, притом вКизеле сего суровым, переменчивым климатом, в котором до сих пор, несмотря на
лучшие условия жизни, девяносто процентов детей родится с ясно выраженными признаками туберкулеза.
Внутри здание заканчивается. Взольном отделении, несмотря на тихий пепельный дождь уподножья четырех
котлов исильную примесь серы вугле, светло ихорошо
дышать. Вкотельном— радостное столпотворение свежих лесов. От пола, осыпанного бетонной пылью, до
стеклянного потолка, до самого верха двухрядной залы
стоит белый сосновый лес, облепленный людьми, итрепещет под тяжестью машинных частей, доставляемых
наверх. Только половина дворца занята четырьмя котлами (Бабкок-Вилькокс, морского типа семнадцатого года,
площадь нагрева 350квадр. метров), другая половина
пустует, готовая принять вторую шеренгу котлов. Светло, огромно, как вдетской угигантов: выдержит любое
расширение, любой рост. Вагонетки суглем пока еще
забегают всамое здание, чтобы опрокинуть врот печей
свои жалкие пять-шесть пудов. Печные с неудовольствием убирают мусор, занесенный в светлый машинный дом грязными подолами вагонеток-поденщиц.
Скоро они будут изгнаны. Уже достраиваются башня
ижелезный рукав, при помощи которых уголь механически будет поступать в топки. Полки чернорабочих
осторожно проносят тяжелые части машин. На мостках, среди дерева исырой известки, пил, молотов игибких деревянных ребер, поют плотники. Маленькая вре-
363
Лариса Рейснер
менная кузница гремит целым водопроводным заводом.
Стройный монтер в высоких уральских сапогах осторожно пробирается наверх, где вособых баках выстаивается запас выдерживаемых вод. Только поднявшись
на самый верх, чувствуешь всю великолепную, восемнадцатисаженную высоту этого здания. Ноитут кторжеству и лихорадке последних работ примешивается
полевая горечь деревни, хвойный шум опашне ихлебе,
ане об этом барском доме, вкотором будет жить одно
электричество. Каменщик потихоньку ропщет, отделывая свой карниз: «Вкруг все здание обошел за эти два
года. Из наших тут старик Якимов был, сним на полустанке фундамент вели под самый цоколь ина бетонах.
Простыл, говорю, ипомер».— «Я хочу назад вКазанскую,— кто из земли родился, вземлю инадо. Если все
пролетариями будут, кто же хлеб сделает?» Так накануне трудовой победы на вершине своей постройки работает ижалуется оземле мужик.
Турбогенераторы. Черные, блестящие, каждый на
8000вольт, покоятся, как лев ильвица. Ихпомост держат бетонные столбы, опутанные ветвями воздуходувных труб. Укаждой машины свое биение исвой голос,
но ничто не сравнится с ровным гулом силы испокойствия, которым турбины наполняют весь дом. Имнекогда ждать, пока высохнут полы. Имничего не нужно,
кроме фундамента, способного нести их царственную
тяжесть и неприметную вибрацию, способную расшатать скалу. Пусть внизу бетонщики заканчивают мокрый пол; едва переступив порог, едва сбросив тяжелую
364
Уголь, железо иживые люди
дорожную одежду, турбины уже начинают работать среди голых стен, уподножья огромного окна, наполненного небом.
Рабочие вэтом отделении— не крестьяне на фабрике, а настоящие пролетарии. Бетонщики-штукатуры.
Товарищ Шеврин брал Перекоп, апотом рыл канал на
Кизелстрое. В армии ему больше не быть. Ревматизм
расслабил и раздул его кавалерийские ноги. Товарищ
Аняпов бился за Полоцк, потом строил перекрытие
в зольнике, наводил полы, крепил фундамент ГРЭС.
Теперь эти два солдата вхолщовых передниках каменщиков, густо посыпанные минеральной мукой, готовят
пол, на который через пару лет обопрутся новые
16000вольт.
Теперь о святая святых Кизелстроя, о его главном
распределительном щите, о щите собственных нужд,
озамкнутых камерах, вкоторых живут «Umformer’ы»;
как описать невежественному исамонадеянному журналисту тихие залы, где ни к чему нельзя прикоснуться,
где стены покрыты сплетением синих, красных ибелых
жил, проводниками движения, силы и света. Нужно
быть техником, и техником высококвалифицированным, чтобы оценить стол измерительных приборов, понять дрожание стрелок сих одинаковым отклонением,
выразительный язык циферблатов, окружающих розовый мрамор щита толпой белых подсолнечников. Светлые и безлюдные комнаты, небольшие хрупкие машины, от которых веет теплым ветром силы, налагают
особый отпечаток на занятых возле них людей. Глядя на
365
Лариса Рейснер
молчаливые фигуры у столов, каждые полчаса заносящие вкнигу жизни трепет этих непостижимых для профана вольт иамперов, на лица, синеватые от напряженного сияния, сутулые плечи итонкие руки математиков,
пожалуй, не скажешь, что иони— старые солдаты революции, по четыре года таскавшие винтовку. Вот товарищ Олехов, дежурный по щиту, коммунист восемнадцатого года, солдат 5-й армии, прошедший с ней от
Глазова до Байкала.
Вот Пшенников, заведующий управлением всех
приборов, дравшийся в Уфе, и много еще других, два
года по щепке, по волоску собиравших эту станцию, занявших наконец каждый свое место вбесшумных залах,
где благоговейная тишина как бы разрезана этими
6000вольт, которые ее пересекают стволами проводов,
тщательно завернутыми вшелк.
Товарищ, стоявший во главе Кизелстроя, так же как
люди, занятые ущитов, соединяет всебе редко соединимые вещи: коммунизм и опыт блестящего инженера.
Это товарищ Тишевский, старый член ЦК и один из
лучших польских электротехников.
Среди груд мусора, сжигаемого теперь возле станции, есть небольшой деревянный дом, который часто
по мере надобности перетаскивали с места на место.
Это завком Кизелстроя. Товарищи не только работали
вэтой переносной скорлупе, но многие из них там же
жили, чтобы в любой момент быть возле постройки.
Ксожалению, недостаток места не позволяет мне остановиться подробнее на работе каждого из них, работе
366
Уголь, железо иживые люди
исключительно трудной (начатый в1922году Кизел достроен вдва года не только хорошо, но ибезукоризненно быстро). Вот один из этих людей, ухлопавших на
ГРЭС все свои силы, вышедший инвалидом из двухлетней трудовой войны. Это товарищ Полыгалов (член
или предзавкома). Характерно, что товарищ Полыгалов
совершенно не замечает, как он измучен инервен. Его
трудовой и партийный стаж: в партии с семнадцатого
года, савгуста— вКрасной гвардии, потом в30-й дивизии Блюхера. Поход от Богоявленска уже помвоенкомом 263-го полка, вдвадцать первом году Полыгалов—
военком отряда по борьбе с бандитизмом, в двадцать
втором году— на Кизелстрое, вдвадцать пятом— шли
отпуск исанаторий на год, или конец.
ПОДЗЕМНИКИ
Есть предел, где рвется последняя нить, связывающая
человека с поверхностью земли: теряется врожденное
чувство направления.
В забой № 46надо ползти на животе, цепляясь коленями ируками за столбы, которые шагают куда-то вничто, упершись деревянным затылком вгору. Где белый
кусок света, сомкнувшийся над головой, где выход, где
поверхность? Навстречу ползет ручей пыли, щебня
итеплой духоты. Отвремени до времени по деревянному желобу рушатся сбрасываемые сверху большие обломки угля. Головы поднять нельзя— потолок лежит на
плечах, между грудью искользящим, текучим, осыпающимся угольным ложем едва помещается прицепленный ккуртке фонарь. Земля, преследуемая людьми, бежит вверх, вбок и, наконец, поверженная набок, жаркая,
черная, уступает кирке углекопа, который входит в ее
недра, как коршун враздутое брюхо павшей лошади.
Михаил Матвеич— заведующий шахтой. (В лице—
твердое и пушистое. Он известен своим уменьем ладить, жить иработать статарами.) Михаил Матвеич вешает свой фонарь рядом с другими, прицепившимися
кбалке черным когтем, вниз головой, как светлые лету-
368
Уголь, железо иживые люди
чие мыши. Кто говорит, кто спорит, кто закуривает?
Лица нет. Прямо вмрак вделаны глаза, красная влажная
губа и узкая, как рассвет, полоса, обозначающая лоб.
Это забойщик Василий Михайлович Котельников.
— Два раза руками трубы свертывал...— Словом, ко-
роткий исердитый разговор отом, как не ладится работа.
Прежде артель была занята на широком, удобном
Ленинском пласту иеще не успела приспособиться кузкому, скощенному... Выработка ее сразу упала до смехотворной цифры. Было бы легко объяснить неудачу чисто
внешними причинами. Кто хоть четверть часа пробыл
в этой горячей щели, без всяких объяснений поймет,
что достичь нормы или превысить ее здесь бесконечно
труднее, если не невозможно. Нопока рабочие чувствуют, что дело не только во внешних причинах, но ивнеумении приспособить кновым условиям свое дыхание,
удары своего сердца идвижения рук; пока «вина» на
их стороне, никто ни слова не скажет. Такова своеобразная горняцкая этика. Завтра человеческое тело справится со своей невыносимой тягостью, играя перешагнет
через поденщину, тогда, итолько тогда забойщики потребуют более справедливого вознаграждения.
Второй углекоп отворачивается от стены. Его лицо
наполовину в угле, анаполовину бело, как будто этой
стороной оно приросло кгоре итолько что от нее откололось. Вгубах папироса или это уголь тлеет? Ламповый огонек мучается и прыгает под своим колпачком.
Его душит запах неясной гари. Курильщики осторожно
заплевывают пепел папирос.
369
Лариса Рейснер
Внезапно встав, согнутый пополам забойщик подымает топор руками, которые кажутся непомерно длинными, и гневно вонзает его в низкую балку. Фонари
просыпаются ибеспокойно облизывают потолок коптящими язычками.
— Добровольцем на фронте свосемнадцатого года.
Прибыл домой вдевятнадцатом, был арестован по доносу. Вылетел из партии...
Это старая-старая обида за то, что пришлось грузить
картошку вместе с«элементами» за молокососа, который надзирал. Еще долго звучит гневное ворчание рубщика. Издали освещенный забой кажется клеткой, вкоторой смолотом вруках мечется заживо погребенный.
Конец пласта, забой № 25. Сырость, влага и мрак.
Здесь работает изумительный человек, товарищ Деревнин. Он еще молодой, лукавые белые зубы блещут
сквозь угольную маску. Ему едва минуло тридцать четыре года.
Это — фанатик, доброволец горы. Это — подземник, которому не нужен дневной свет, не нужен ветер,
неприятны зеленые покровы, одевающие землю тенью,
влагой ишелестом. Низа какой блеск солнца он не променяет глубокого молчанья шахт, этого мрака, который
везде неотлучно следует за фонарем рудокопа.
Революция вызвала Деревнина из-под земли. Красные ибелые оспаривали друг у друга право поставить
этого человека под ружье. Он поочередно дрался то
содной, то сдругой стороны; обе оставались ему совершенно чужды, непонятны ине нужны.
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]