Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Афганистан
.pdf
Уголь, железо иживые люди
на которую так обижаются женщины икоторую втайне
любят. Одним словом, как мужчина.
Они ему:
— Должны постараться вы. Мыла нет. Эмаль самая
едучая, садится прямо на тело. В баню придешь, как
шкурка, снимается.
— Поневоле из газеты вычтешься...
— Нигде льготы не видно!
Но едва Маслянников или Кильдебаков за дверь—
Шурочку на клочки:
— Мыла! Спецодежды! Слишком хладнокровное
отношение— не знаем, сколько зарабатываем. Пятнадцатиминутный перерыв на обед, так что иноги не успевают отомлеть!
Делегатка им:
— Вы упрек зачем на меня накалываете? Я тут ни
при чем.
— А мы, может, сердце отводим.
— Да, на завком не можете горе изъять, так на меня!..
— Ты мимо меня ходишь, я к тебе по-соседски
иподступаюсь.
К жалобам женщин, особенно этого цеха, относятся
не очень серьезно. Между тем даже старая макальщица,
на месте которой не каждый мужчина выдержит, получает по пятому-шестому разряду.
— Эх, бабы!
У печного— волочащийся гладкий шаг, иразвинченной грации, с которой он подталкивает к печи
321
Лариса Рейснер
и вынимает из нее противень, уставленный шаткой
посудой, как бирюльками, дивится весь цех. Обе смены жмутся около него, приходя иуходя сработы, якобы сжалобами.
Красавец щурится, свистит ивсех выслушивает:
— Эх вы, яги!
ЦЕХ ШТАМПОВАЛЬНЫЙ
Холоден, шумен ичерен. Сквозные двери его длинного
сарая стоят открытыми друг против друга. Между
ними— сквозняк ирельсовая дорожка, та самая, которая в 1905 году стоила рабочим бурной забастовки
иустройства которой вынудили угоспод Шереметевых
неделями ожесточенной ипобедоносной борьбы. Справа ислева от прохода скользящие ремни льют водопады
сил на сотню станков, придающих грубым горшкам их
форму. Станок почти бесшумно берет вещь в работу.
Встретив сопротивление ее шершавых боков, он сдирает сних грубую кожу ивзвизгивает только тогда, когда
готовая штука сваливается вкорзину.
Вдоль окон сидят женщины. Машины, которыми они
пришивают ручки кчайникам, чашкам игоршкам, очень
напоминают швейную. Только вместо нитки строчит
огонь, вместо иглы — толстый металлический палец,
каждое прикосновение которого сваривает металлы.
Товарищ Шилова работает у своего аппарата семь
лет. Семь лет— много или мало? Лучшие годы жизни,
всю молодость, все, что человеческая жизнь может вложить в семь весен, в семь зим— любви, удач, потерь.
Семь лет на то, чтобы пришить миллионы ручек кмил-
323
Лариса Рейснер
лионам сковород иночных горшков. Искры летят на ее
суровый фартук, платок и маленькие руки. Товарищ
Шилова сидит на чугунном табурете, который трясется,
как лафет пушки во время пальбы, исгодами вызывает
какую-то сложную женскую болезнь. За смену, за каждую тысячу штук получает 85копеек.
— Если быстро натужиться, наработаешь. А если
с отдыхом — а он нужен, понимаешь, маковка, нужен, — то и не наработаешь. Ноу нас несравнительно— нельзя замедляться.
Машина неистовствует, каждое прикосновение —
ожог иблеск отдаленной зарницы на грязной стене.
— Эх, горит на нас все.
Товарищ Мушкина— мужественная женщина. Вее
лице цех работал себе тонкого, стройного человека, со
станом и грудью восемнадцатилетнего мальчика. Одна
из немногих, несмотря ни на какие сокращения, не отказавшихся от выписки газет, за которые платит 2руб.
30коп. Шьет чайники.
— Через великую силу гнешь их больше тысячи. Нет,
Марусенька, на крупной посуде никак не можно!
Все эти станки— аристократы машинного царства.
Стоя на месте, они не связаны всвоих движениях, разнообразных, как движения рук. Возле них штамповальная— груба, настойчива имонотонна, как дикарь, закрепощенный фабрикой. Ничего не видя, ничего не
понимая, она с животной страстностью наносит свои
удары, придавая железным кускам смысл иформу жизни. Она сидит на корточках, как первобытный гончар,
324
Уголь, железо иживые люди
и с шумом сбрасывает со своих колен черную, тяжелуюпосуду.
Кривой, оборванный человечек в лаптях и старой
кофте послушно кормит ее железными лепешками.
— Нет, — говорит, — в партию нам рано. Пусть
жисть вперед покажет.
И, недоброжелательный, жует трубку, как корешок.
— А вы, товарищ?
Прерываемый громом молота, припадающего ккуску железа, отданного вего власть, заугленный человечек произносит великие имена:
— ...но их окружили под Октюбой— сорок тысяч
казаков пошло вплен.
Освобожденный из колчаковской тюрьмы, воевал
он, Секирин, вГрузии. Коренной вотяк, старая узловатая коряга, выкорчеванная революцией из северных болот, он подводил под республику мятежный Дагестан.
Тверскому, говорит, отряду мы сделали пересечку икрепость Гуниб ходили выручать— ивыручили. Двадцать
второго года сделалась демобилизация. Теперь жена,
трое детей ижалованье вмесяц идет по пятому разряду— 17руб. (с премиальными до 30).
— Ну, брат, останавливай, надо направить!
Штамп в последний раз с неукоснительной силой
опускается на кусок подставленного железа и, помедлив, его отпускает. Тарелочка со звоном скатывается
вкорзину, помеченная его варварским поцелуем.
Не всякая усталость горит гневом и дымит словами. Человек сплечами, раздавленными трудом, может
325
Лариса Рейснер
вдруг опустить все ветки, стать тяжелым, залиться печалью, как водой. Ядовитые цеха — без них не обойтись. Как ни механизирован труд, кто-то должен дышать серой, стоять в лужах, в течение двух часов
разъедающих подошвы, должен присутствовать при
купании жести, переходящей из ванны вванну. Наука
говорит: самое большее— три года, четыре. Больше
человеческие легкие выдержать не могут. Нотам, где
госстатистика ставит многоточие и подводит итоги,
вовсе не пустой лист бумаги, а живая жизнь людей,
даже не подозревающих о каком-то роковом пределе
имирно продолжающих дышать желтым ядом четыре,
пять, сколько придется лет. Этот труд, как и всякий
другой, оплачивается по ставкам, повысить которые
сейчас невозможно. Отнято масло, являющееся единственным, хотя и не очень сильным противоядием,
разряды урезаны. Как ни странно, но вэтих цехах, самых тягостных, новый колдоговор прошел как-то менее шумно. Есть предел, за которым притупляется чувствительность. Сквозь облако пара, вызывающего
кровотечение из носу и острую боль всердце, жизнь
должна выглядеть совсем не по-нашему. Сера и олово
делают все относительным, разоружают волю кборьбе.
Головокружение, такое мучительное вначале, превращается воднообразное ипривычное опьянение.
Пощады этим цехам! Они первые должны быть открыты воздуху исвету. Имсамое солнечное окно, самый
сильный поток свежего воздуха в новой, будущей фабрике. Апока эти жизни донашиваются, как старое пла-
326
Уголь, железо иживые люди
тье. Его уже нечего беречь, впраздник никто не наденет,
ана каждый день еще хватит.
Ни людям, ни даже металлу воздух круглой залы,
прикрытой влажным куполом, не проходит даром.
Подъемник двумя руками купает жесть в горячей сере
иводе. После ванны— проползание через горячее олово, из которого она выходит блестящей, красивой
и мертвой, а люди — с розовыми пятнами на скулах,
с волосами, склеенными потной слюной. Последнее
превращение— апофеоз металла, наглого идешевого,
созданного для консервных банок, грошовых игрушек
иложек, дерущих рот вбесплатных больницах.
Проходя через алебастр иопилки, он попадает вбыстрые руки товарища Горбуновой, которая на минуту
превращает жесть в царственные зеркала. Первое, что
кусок видит, это белый платок, бесподобные брови
иплечи женщины.
Но ведь жесть мертвая иничего не понимает.
Если муж был красноармеец; если он убит в Гражданскую войну; если после него осталось двое детей;
если вдень зарабатываешь 60коп.; если фартук на животе промок исгорел на сере; если стоишь чистильщицей вобжигательном цеху, то есть вылавливаешь из бака
с кислотой всякую посуду, чистишь ее песком, опять
окунаешь вводу, опять чистишь, так что из-под ногтей
кровь идет, несмотря на резиновые соски; если весь
день дышишь густой изловредной вонью истараешься
при этом так себе, не очень (кто же станет особенно стараться на этой однообразной, мокрой, глупой, бабьей
327
Лариса Рейснер
работе?); если вцех ходит комиссия, справедливо доказывая, что при всем напряжении своих сил чистильщица Сорокина могла бы за свои 60коп. пропустить еще
несколько сот горшков; если при этом сама Сорокина
вошла в ленинский набор иотлично понимает, что отдать надо, но все-таки бережет ижалеет какую-то крупицу своих сил, из чувства самосохранения спрятанную
вее мускулах икостях на черный день, на случай крайней нужды иболезни, понятно, что лицо уСорокиной
отнюдь не веселое, аот вечных комиссий вдуше стукают друг одруга бешеные крышки кастрюлек. Кто сней
ведет переговоры?
Переговоры ведет Балкова, уполномоченная цехом.
Акто такая товарищ Балкова? Это— человек небольшого роста, который питается одним хлебом, обмакнутым впомоеобразный кофе без ничего, цветет, как лето,
носит набок свой черный платок, отчего имеет вид разумной зайчихи, содним, несколько приподнятым ухом,
атакже пользуется доверием всего цеха.
Это— настоящая новая работница, смужем ипрежней семьей, оставшимися где-то на перекрестке исторических дорог, которыми прошли голод, тиф, Колчак
иреволюция. Один из тех самостоятельных людей, которые без посторонней помощи нашли дорогу кпартии
икнигам, спокойно бедствуют, работают, делают жизнь
своего цеха более выносимой и, не замечая, весело тащат
на плечах большой инужный кусок заводской жизни.
КЫТЛЫМ
Платина
I
Кытлым по-вотяцки значит котел. Он и есть котел,
большая горная чаша, поставленная ввечные снега. Облака перелезают через его зубчатые стены, оставляя на
них клочья своих пенистых, пышно взбитых подолов.
Кроме туч, издавна ходили горами охотники— на пушнину, на медведя, на птицу. Авпрочем, немного: из-за
трудных дорог, из-за лесных пожаров, из-за помещика,
ревниво оберегавшего свой кусок тундры. Какой прок
вэтом Воробьеве? Сидит он на земле, рядом сгосподином дю Парком, ивоюет из-за дороги. Если, говорит, ты
землевладелец идворянин, руби себе отдельную. Многие дни, таким образом, дворянин икавалер проводил
в кусту, поджидая дюпарковский бубенчик, вороную
тройку и кузовок, чтобы всадить внего добрый заряд
дроби, апромахнувшись по соседу, то хоть французова
борзого кобеля, бегущего рядом сповозкой, хорошенько ошпарить. Сосвоей стороны, дю Парк от кытлымской жизни очень уставал. Сидит, сидит всвоем дому
безвыездно и вдруг, обложившись подушками, нет-нет
329
Лариса Рейснер
ипролетит по запретной воробьевской дороге, рыская
по ухабам, надвинув на уши меховую вотяцкую шапку
изащитив седалище особой периной. Однако пробивали сию перину дробинки господина Воробьева. Был он
добрый охотник исвою амуницию лил всобственном
дому из беловатого металла, визобилии находившегося
на пустырях, атакже во мшистом болоте, составлявшем
большую часть его бесполезных угодий. Конечно, не сам
же дворянин бегал по дебрям, собирая свое серебро не
серебро, но раздавал мальчишкам по копейке, за что
инаносили они его впомещичий дом кульками, из которых барыня большую часть на помойку приказывала
выбрасывать. Не терпела сей домодельной дроби в супружеских карманах: будучи неблагороден, этот металл
отличался чрезмерной тяжестью исамые прочные новые карманы вполдня продырявливал. Так или иначе,
но воробьевская дробь была жестка, глаз же ирука метки, вследствие чего дю Парку действительно пришлось
прорубить дорогу через непроходимое болото. Господин Воробьев все равно радовался, ибо француз денег
на постройку пожалел, тонкий настил из бревен вскоре
прогнил и обвалился. В первый же год один славный
жеребец совершенно сломал себе левую переднюю ногу,
провалившись вболото. Втом же году приказчик господина Воробьева неожиданно скрылся, приобретя— по
пьянству своему иневежеству— укрестьян мешок белой дроби за 50коп. Дуракам счастье. Вскоре распространились слухи об его богатстве, приобретенном неизвестно каким образом. Жизнь в тайге еще года два
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]