Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Афганистан
.pdf
Очерки, памфлеты
давших: «Уворованные мною вещи... с6на 7января...
4пуда сала, 5пудов муки, 2пуда крупы, топор, хомут,
добровольно уплачиваю гр. Беляеву своим имуществом,
собственной коровой... и полная подпись: вор Григорий Полетнев».
По инициативе Лапицкого собрался сход, и население нескольких сел решило добиться окончательного
выселения всей шайки из этой местности. Более ста человек подписало протокол, чтобы «уничтожить раз навсегда безвозвратно шайку сглаварем, так как вслучае
их возвращения, то есть бандитов сатаманом, на родину обратно, по отбытии наказания, по всей окрестности
населению угрожает неминуемая гибель, пуще прежнего, убийства, грабежи, поджоги и другие преступления... Отруководителей Ивана иИгнатия Полетневых
иих близких сообщников, которые обязательно делать
будут месть нашему населению окрестности... Апосему
от глубины души ходатайствуем перед Советской властью уничтожить раз навсегда вкорне эту банду».
Председатель сельсовета Максимов, под давлением
сильной полетневской родни, просто вырвал из книги
протоколов эту страницу со всеми ста двадцатью подписями и, неискушенный введении дел, «уничтожил»,
зачеркнул запись впротоколе, имевшуюся вкниге исходящих. Постановление схода не только не было выполнено, но Иван Полетнев остался на свободе, иодин за
другим вышли на волю все его сообщники. Между Василенкой и сплоченной, хорошо вооруженной бандой
был заключен оборонительный инаступательный союз;
221
Лариса Рейснер
на перевыборах сельсовета они уже действуют единым
фронтом.
«Злодеи-кулаки иих родня на барина тянуть решили. Вся семья их враз гаркнула» — и власть перешла
вруки старых воротил. Нетеряя времени, взялось кулачество за разрушение ненавистного комитета взаимопомощи. Вместо председателя-красноармейца сажают своего человека, Новикова, известного бариновского
подлизуна, против которого всвое время была направлена первая селькоровская заметка Лапицкого, появившаяся в«Новой деревне».
Этот Новиков прежде всего возвращает Василенке
отнятый общественный амбар. Третья часть скопленного фонда передается тому же Новикову для переделки
его старой избы под зернохранилище. Что уцелело от
этого дележа, разошлось, рассыпалось по воровской
родне, «хранившей» общественное добро кто по пуду,
кто по пять пудов; иди ищи их по хуторам. Нокак ни
хозяйничала банда, одного она все-таки ни по бумагам,
ни другим способом «выделить» не смогла: десять хуторов (три Василенки, остальные кулацкие) остались
вруках захватившей их бедноты.
Но Лапицкий разоружен. Вкомитете взаимопомощи торжествует Новиков. Заведомые воры, дезертиры,
захребетники— все, кого всвое время задернул сельсовет, пишут первый коллективный донос на Лапицкого, обвиняют его в дезертирстве, распространении
краденых книг, изготовлении фальшивых документов.
Наосновании этого доноса старший милиционер Сав-
222
Очерки, памфлеты
ченко делает у него обыск, хватает бумаги, отбирает
книги, втом числе Демьяна Бедного, старые, 1905года,
прокламации, тащит самого Лапицкого, его отца, брата на допрос визбу Василенки. Вовремя допроса барин упорно вмешивается в разговор, «наталкивает»
его на землю:
— Скажешь теперь, кто виноват вземле?
— Кто? Вы.
Оскорбленный Василенко засучивает рукава. Сбольшим трудом удается Лапицкому выхлопотать отпуск на
семь суток, чтобы по непроходимому слегу сходить за
сорок верст, взять выписку из метрики, взять бумагу от
военкомата, выкинуть, таким образом, из своих документов неточности, нарочно внесенные вних якимослободским военстолом,— снять ссебя обвинение вдезертирстве. А главное, сдать в«Новую деревню» еще
одну заметку об «укрытии земли», неправильном ее
обложении. Лапицкий никогда не был сочинителем,
литератором в обычном смысле этого слова. Страстным журналистом его сделала борьба за революцию
иее право. Заселькоровское перо он взялся, как брался
на фронте за винтовку ипулемет. Вего руках оно стало
страшным орудием классовой борьбы; каждая новая
заметка, как снаряд, взрывалась над головою торжествующей банды. Подписчиков своей газеты он вербовал, как добровольцев в партизанский отряд. Как на
фронте передовые посты, обходил их во всякую погоду
днем, ночью, пешком по пустынным дорогам иместности, занятой врагами, рискуя быть подстреленным из-
223
Лариса Рейснер
за каждого угла. Писатель-воин, корреспондент, скрепляющий кровью каждую строку своих коротких, как
боевые приказы, заметок, подрывник, один работающий втылу, в самом сердце кулацкой и дезертирской
крепости.
Газетный лист— плохое прикрытие, это война без
отступления. Селькор всегда на виду, всегда на том же
месте пригвожден кстенке, на которой повешена сочиненная им стенгазета. ВКабановке немедленно узнали
автора новой заметки. Свои бедняки, красноармейцы
выдали ему особое удостоверение, что все написанное — правда. Эта бумажка пошла «под стреху» —
архив этой удивительной борьбы. Кабановка притихла, ожидая суда, развязки. Носуд не едет, все остается
по-прежнему. Лапицкий пишет вГПУ иво ВЦКБ, пишет волпродинспектору, пока наконец вволисполком
не приходит бумага, увы, написанная рукой Лапицкого
иза его же полной подписью, скороткой, ни кчему не
обязывающей резолюцией: «Расследовать». Положение селькора становится невыносимым. Может быть,
весной будет переучет; притаившись, сторонники Лапицкого страстно ждут тепла. Иправда, вначале мая
приезжает продинспектор Белоруссов. Крестьяне, осмелевшие, уверенные втом, что теперь все изменится,
бросаются к нему со своими жалобами. Но, погостив
вКабановке два дня, Белоруссов уехал, оставив все как
было. Тогда-то, отослав в«Новую деревню» еще одну
заметку, ирешился Лапицкий идти пешком в Минск
кЧервякову, вМоскву, если понадобится.
224
Очерки, памфлеты
Прослышав, что бесстрашный человек, кабановский
селькор, собирается идти с жалобой, соседняя деревня
Жирховка ипозвала его к себе на сход. Уже затравленный, взятый на мушку собственными мироедами, Лапицкий без колебания взял на себя ответственность за дело
чужой деревни. 21августа Лапицкий прибавил к своим
старым врагам всех врагов жирховской бедноты.
[1925]
ЛЕСНОЙ ЧЕЛОВЕК
Цыганская шинель как будто перешита из старой палатки. Только палатку так берегут бродяги, только на палатке бывает столько аккуратных заплат, швов, нашивок. На кусок холста изливается вся его домовитость,
продолжающая жить в душе, как смутный инстинкт.
Мохнатые черные волосы надвинуты низко, прикреплены ксмуглым белым скулам. Немного мозга может под
ними поместиться, он кажется стиснутым между черепом и волосами, как солдатское письмо, спрятанное
в подкладку картуза. Вся посадка худого, маленького
тела необычайно прямая, плечи стоят ровно.
Но вдруг что-нибудь его обеспокоит: одна лопатка
скривится, выступает вперед; вместо исправного городового вдруг стоит конокрад свыдвинутым по привычке плечом.
Городовой ицыган вместе.
Много часов подряд председатель суда, обвинители,
защитники, караульные, корреспонденты, три тысячи
человек слушателей требуют от этого человека, чтобы
он говорил, как всегда, внятно, членораздельно. Ноцыганенок придумал штуку: он лепечет темными губами
быстро, много, как дерево листьями. Этот крикун ярый,
226
Очерки, памфлеты
этот мордобойца тает сам усебя под носом, даже ничего
не остается от моросящего голоса, только испуг: серьезная опасность снимает крышку этого голоса, кипящего
внутри, как котелок вогне. Выскочив на минуту, Овсянников опять таится, не то городовой на посту, не то конокрад за деревом. Обсчитывает судей на каждом шагу,
но все на три копейки, на две, одну, точно перед ним не
прокурор, а старая жирховская старуха, которой он
продает слепого петуха да пяток яиц.
Здание его лжи построено, как самогонный аппарат,
оно состоит из кривых, примитивных частей. На всякий случай Овсянников не прочь немного пошаманить,
обвести себя, например, кругом, зачураться, плюнуть через левое плечо. Поколдовав немного, уверенный, что
помогло, цыганенок пробует выкрасть усуда, стащить
в карман своей видавшей виды шинельки большой,
светлый, сдвумя самоварами, с двумя крыльцами, построенный из краденого леса и краденым трудом
в1923году дом, ему самому обошедшийся всто пудов
ржи ипроданный затем за шестьсот.
Правда, шестьсот пудов он роздал беднякам, но
в рост, под страшные проценты, зажав всю деревню
в грязный кулачок, теперь только тихо трепещущий
вдлинном рукаве. Таким образом он заставил молчать
самых бедных, пока кулачье за их счет возило на себе сухостойный лес на выселки, мерило и делило жирную
землю.
Пограничник-цыган, чандала, он не может жить без
того, чтобы без закона не избить человека до потери со-
227
Лариса Рейснер
знания, а, сделав из него бифштекс, потом сказать, что
это мужу наказание за жестокое обращение сженой; без
того, чтобы не хлестать кнутом старых крестьянок, сажать их вяму, водить на допрос вдождь ихолод за семь
верст, апотом говорить: «Избивать женщину, она же не
скотина!»
Всякий цыган думает, что полмира, все чужое существует для того, чтобы быть украденным, отнятым
иприсвоенным, как свое. Для него священны его корова, его жена, вся его собственность— на чем он спит,
кчему он прикасается. Весь мир для него, все ему дозволено, лишь бы уцелел ипреуспевал Овсянников.
Советская власть иОвсянников— это одно ито же.
Кто против Овсянникова— тот против Советской власти, того вяму, вучасток, на тот свет. «Кто идет против
землеустройства», то есть кто не хочет за свой счет наращивать ему землю, построить дом, купить еще две,
пять, сто коров, тот контрреволюционер.
Дикарь любит буквы, бумагу, регистрацию, любит
заполнять анкету, любит номер своего билета, любит
чистый протоиерейский почерк, толстую книгу, вкоторой поп записывает новорожденных, вообще культобряд. Дикарь уязвлен, если он не может совершать
церемонии, ипоэтому Овсянников так обожает председательствовать, что со страстью крестит ребят, учреждает мопры и химы, деньги которых присваивает
себе, никогда ни перед нем не отчитываясь, ценит высоко почет иторжественность, которыми окружена колыбель каждого новорожденного иобщества.
228
Очерки, памфлеты
Цыган любит власть, любит повелевать, но еще больше любит подслушивать. Он — лесной человек, ему
сладко собирать шумы, слухи, шепоты человечьего стада. Спина его не устанет гнуться под чужим окном,
ухо— целую ночь ловить шаги чужой мысли, заглушенные бревенчатой стеной. Это— следопыт, слухач, соглядатай. Селом он властвует, как табором, илучший кусок
полагается атаману.
По его закону, который древен, как древнейшие навыки кочевников, газету имеет право выписывать только колдун ипредводитель племени. Колдуна вЖирховке не было, значит, читал «Правду» один Овсянников
иревниво оберегал от крестьянских глаз эту газету, по
которой он сам фабриковал свои политические заклинания, наговоры изапреты. Онодин знал тайну «слова» никому не известного советского закона, орудовал
им, как хотел, клеймил серпом имолотом отобранный
им от других скот, лучшие, незаконно присвоенные
бревна, все, чего могли пожелать завидущие глаза игрязные, жадные, ненасытные воровские руки.
Если бы Овсянников убил Лапицкого (как-то нельзя
об этом не подумать), то непременно вернулся бы, чтобы снять субитого сапоги. Ноэтот мародер, но существу, страшен лишь во власти, но совершенно жалок со
своей голой хитростью, как только пропадает страх перед ним, как только исчезает атмосфера бесконечной
нищеты изабитости, вкоторой он только иможет жить.
[1925]
В РУРЕ, ПОД ЗЕМЛЕЙ
— Сидите здесь ине двигайтесь! Если кто-нибудь вас
увидит изаговорит, молчите!
Стукнула дверь, шахтерский фонарик закачался по
направлению кшахтерской будке. Настоле фабзавкома,
как белые листы, лежат полосы света из окон со седней
электрической станции. Стены его пусты, втени раздается сильный храп. Так, по крайней мере, кажется. Это
дышит компрессор, нагнетая воздух под землю. Сбесконечной ревностью считаешь и меряешь эти вздохи.
Лучше, чем унас, или нет? Мимо проходят инженеры,
чтобы спуститься на ночь под землю. Тени их взмахивают рукавами на полу.
— Ну, идем. Делайте шаги побольше. Правую руку
вкарман. Шапку ниже.
И уже подъемник летит впропасть. Маленькая бедная клеть. Ишахта невелика. Занято на ней человек восемьсот; держится только тем, что свой уголь бросает
прямо вРейн. Но ведь это Рур, самая высокоразвитая
техническая область Германии.
Двести метров, триста. В черной глотке колодца
мелькают золотые щели этажей. Они лязгают колесами
вагонеток, иопять площадка стоит, инавстречу ей сне-
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]