Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Афганистан
.pdf
Очерки, памфлеты
каженное лицо Маркина иего непобедимые руки иголос, сильный как гроза, хранят от гибели братьев, второй год отражающих убийц народа.
Как друг ранней молодости, как товарищ по студенческой скамье, особенно памятен мне покойный Рошаль. Помню его фигуру врваном студенческом пальто,
вкепке, едва ли пригодной для употребления, без сапог
идущего через бесконечные пустыри вПсихоневрологический институт, что за Невской заставой в Петербурге. Холод ужасный, ветер со свистом несется через
обледенелые поля, не встречая на своем пути ничего,
кроме фабричных труб, бездомных собак ижалких студенческих фигур. Каждый день Рошаль проходил эти
мучительные четыре версты с книгами под мышкой,
сглазами, залепленными снегом, иобмерзлыми пальцами, глубоко спрятанными впустые карманы. Как еврей,
он не имел права жительства, как бедняк, редко обедал
и, как убежденный большевик, свосемнадцати лет вел
винституте ирабочих кварталах партийную работу.
Среди студенчества того времени, находившегося под
влиянием меньшевиков иэсеров, Рошаль был совершенно
одинок. Его ненавидели, боялись ивсе-таки не могли обезвредить. Насобраниях, во время научных докладов истуденческих выборов его язвительная, дерзкая речь сгоняла
стрибуны самых опытных демагогов. Рошаль умел осмеять
своих противников, его насмешки клеймили надолго, его
речь решала исход серьезных политических споров.
Взятый вимпериалистическую войну на фронт вкачестве простого рядового, Рошаль продолжал свою работу,
171
Лариса Рейснер
несмотря на шпионаж, расстрелы ивсеобщее патриотическое безумие, охватившее тогда русскую интеллигенцию. Прямо сфронта Рошаль попал втюрьму. Его били,
вответ на побои он голодал, его приговорили ксмерти,
иосвободить его пришла революция. Огонь, разрушивший страшный застенок, вкотором задыхался итерял сознание Рошаль, поднялся до самого неба икровавым блеском озарил его имя, с первых дней свободы ставшее
символом ненавистного большевизма для буржуазии
ибоевым кличем грядущей Октябрьской победы для рабочих. Кронштадт в июльские дни и Кронштадт после
Октябрьского переворота стал крепостью Рошаля, его
трибуной, скоторой он мог говорить струдящимися всей
России. Что только не писалось в буржуазных газетах
того времени ознаменитом Рошале. Безвестные вруны из
«Биржевки», «Речи» идругих продажных газет ославили его как убийцу, анархиста или беглого каторжника.
Это его, прожившего свою юность внищете, справедливого идоброго, несмотря на внешнюю суровость, бескорыстного, бесконечно преданного высшим идеалам братства, когда-либо волновавшим мир!
Зачем он уехал из Кронштадта? Зачем не остался среди своих братьев-моряков? Его ждали исвободный творческий труд, иработа впартии, итрибуна популярнейшего оратора. Но, очевидно, Рошаль, как всякий настоящий
революционер, не умел сидеть втылу, не мог равнодушно
слышать отдаленной борьбы на фронтах, не мог оставаться на насиженном месте вто время, как моряки один за
другим покидали Кронштадт, чтобы разнести по всей
172
Очерки, памфлеты
России свои меткие винтовки исвой непобедимый революционный подъем. Рошаль принял ответственное назначение комиссаром Румынского фронта.
Помню его быстрый автомобиль, спешивший на вокзал
через спящий Петербург, где каждый камень, каждая стена,
избитая пулей, каждая площадь, ставшая полем битвы, без
слов пела Рошалю громкий гимн страданий, борьбы ипобеды. Ледяной ветер обжигал лицо Рошаля, сбешеной скоростью мелькали мимо сторожевые посты, развалины суда
имилая Выборгская сторона, колыбель восстаний; потом
вокзал, нарядный вагон, товарищи, их дружеские напутствия и последнее рукопожатие. Наконец толчок, поезд
тронулся— за мутным стеклом окна впоследний раз мелькнули его живые черные глаза имолодая улыбка.
Там где-то на юге генерал Щербачев казнил Рошаля
снеслыханной жестокостью. Перед смертью его пытали, ему переломали суставы ивырезали ремни из кожи.
Идумали, что холодное, истерзанное тело, брошенное
где-то на дороге,— это иесть Рошаль ичто этого Рошаля больше нет. Но убийцы ошиблись. Рошаля убить
нельзя, он часть революции. Пусть посчитают свои
раны, своих убитых, пусть посчитают здания и белогвардейские крепости, разрушенные, сметенные слица
земли все тем же Рошалем — мстителем, неуязвимым,
беспощадным красным Рошалем,— иони побоятся наших мертвецов: да, мертвые встают из могил иидут во
главе революции, более сильные, чем при жизни.
[1919]
СУББОТНИК
Вдоль всей набережной грузят дрова. Огромные поленья
берут из рук вруки и, отирая пот, под жарким со лнцем,
обвеянные невской серебряной прохладой, грузчики плетут нескончаемую цепь живого труда. Что делать? Никак
не найду свою артель— приходится пристать кчужой.
Начинаю:
— Товарищи, разрешите к вам пристать. Ненайду
своих, аведь все равно, где работать.
Но они не согласны. Две женщины в фуражках
игимнастерках осматривают меня критически:
— Нам таких не надо. Ходит тут всякий сброд...
Я обижаюсь исразу впадаю втон тех славных уличных драк, в которых лет двенадцать тому назад ясчиталась незаменимым спецом даже среди мальчишек
Большой Зелениной улицы. Аулица эта была боевая.
Накаждые два дома по кабачку, иночью ходили только
посередине мостовой.
Принимаю боевую позу:
— Это кто же сброд?
Они смеются:
— Буржуйка!
Я тоже смеюсь, ибо не вбровь, авглаз.
174
Очерки, памфлеты
Но, отойдя на безопасное расстояние, оборачиваюсь
иубиваю моих девиц единым духом:
— Эй, товарищ рыженькая! — Они не отвечают.
Выдерживаю изумительную паузу и затем: — Эй, содкомши
*, будьте здоровы.
А солнце печет, от Невы пахнет крепкой сыростью,
и на том берегу старинные здания образуют классическую декорацию.
Вот другая артель, малочисленная ивеселая цензура.
Здесь рады всякой лишней паре рук, ивот явключаюсь
в цепь, и через меня течет непрерывный поток воли,
ритмических усилий и жизни, опьяневшей от солнца
и запаха смолистых дров. Постепенно все движения
становятся механическими. Мускулы рук, плеч испины
изобретают гениально простую систему, облегчающую
иускоряющую труд. От напряжения кровь поет истучит ввисках имгновенно приспосабливается ко всякой
тяжести, ко всякому острому сучку, клохмотьям отсырелой, прогнившей коры, тело радуется итворит. Внем
столько бессознательного опыта, смутно спавшего инстинктивного ума, столько неудовлетворенной жажды
физического труда. Теперь все это стало нужным, проснулось от спячки, стряхнуло ссебя старинное иго интеллекта, радостно заняло свое первородное положение
рядом сусталым, скептическим ивысокомерным интеллигентским «я».
* Содкомша— унас на базаре значит: сод— содержан-
ка, ком — комиссара, вместе — содержанка комиссара. —
Примеч. авт.
175
Лариса Рейснер
Жара все возрастает. Отсолнца тянутся толстые золотые струны— жилы иналиваются извенят. Тяжелые
деревянные брусья продолжают неистовую пляску от
рук крукам, пот слепит глаза, спина сгибается иразгибается, как стальная стрела камертона. Наконец живой
голос прерывает безмолвно-гудящую симфонию труда:
— Перерыв на пять минут!
Хмельные, ничего не слыша ине понимая, ложимся
отдыхать на широкий теплый гранит набережной. Камни равномерно дышат теплом и особенным, каким-то
блестками пронизанным ароматом металла. Матросы
ссоседней баржи бегут пить из нашего кипятильника.
Разговор:
— Мамзель, вы выпачкали кофточку. Только портите народное достояние. Какая свас польза: выгрузили
полкуба, платье истратили на десять косых.
Щурится исмотрит— обижусь яили нет?
Я не обижаюсь, но ответить все-таки надо.
— А ведь вы, дорогой Жоржик, не правы. Хотите
докажу?
Он заинтересован:
— А ну-ка?
Ехидная тишина.
— Вы, уважаемый товарищ, вчем ходите на бульвар?
Врабочем платье или клеше? Вклеше. Ана работу носите самое худшее. Ая вот, наоборот, в Александровский сад не наряжаюсь, ана субботник пришла всамой
лучшей кофточке — по случаю трудового праздника.
Ивы же меня обложили.
176
Очерки, памфлеты
Матросик молчит. Женщины смеются. Однако моя демагогия никого не обманула. Начинают сначала. Матрос
предпринимает глубокий обход:
— Мамзель, агде вы служите?
— Нигде.
— А зачем ходите на субботник?
— Да вот хочу схорошим человеком познакомиться,
замуж пора выходить.
— А ядругое думаю. Вчера закрыли все магазины на
Невском, авладельцев ивладелиц— пожалуйте на работу. А? Выне из той ли сторонки, доброволица?
Я обижаюсь и в запальчивости намекаю на трехлетнюю работу на фронте. Никто, конечно, не верит. Матросы дружно хохочут.
— Так вы воевали?
— Ну да.
— Муха говорит: «Мы пахали».
Чувствую, что диалог проигран, исдаюсь. И опять
всех соединяет товарищество силы. Разговор замолкает,
и постепенно, точно в сине-серебряной купели, тает
иплавится втрудовом хороводе, всверкании реки, вослепительном блеске неба, побежденная, оправданная
иочищенная тяжесть труда, косность материи.
Совсем близко, через одну, работает немолодая,
очень интеллигентная девушка, вероятно, из хорошей
семьи, увядшая иозлобленная. Очень тонкое, но ужасно злое лицо. Наматроса смотрит изредка, враждебно
иподолгу. Эта смирилась, хоть не простила ине забыла
революции ничего. Нокак ее меняет этот, ей ненавист-
177
Лариса Рейснер
ный субботник, как она молодеет втанце однообразных
движений, как расправляется жесткий уголок бровей,
загаром ипо´том покрывается надменная черта упереносицы иневольно узкие аристократические руки, перенося тяжесть соседу, на мгновение неуловимо-нежно
опираются на его бронзовые плети, принимают иусиливают их неловкую, но железную помощь. Незаметно
они братаются. Эта засохшая между листами никому не
нужной книги девушка и рябоватый, но веселый, все
побеждающий военмор.
Дальше совсем маленькая женщина, никому не давая проходу, стрекоча беспрерывно, каждому проходящему мимо нее грузчику бросает влицо горсть острой,
жгучей, не всегда чистой уличной соли. Целую охапку
задирок, мгновенно разлетающихся или пристающих
клицу, платью иволосам, точно сухие былинки сена во
время сенокоса. Она поссорилась с соседками. Соседки эти, работницы ижены рабочих, обе злые имолчаливые, глубоко обиженные тем, что их заставили грузить дрова. Вероятно, жены прежних мастеров, всегда
живших вмещанском ничегонеделании, за спиной своих мужей, привилегированные среди общей фабричной бедноты.
Они работают без всякого воодушевления ицедят
мелкие, желчные, колючие слова:
— Стой тут, потей, работай на них, ахлеба не дают.
Мерзавцы.
Кто, собственно, мерзавцы, они прямо не говорят:
сами, дескать, понимаете, ученые.
178
Очерки, памфлеты
Маленькая веселая не выдерживает:
— Замолчите вы, щетки со щелоком, не травите
воздух.
— А ты кто такая?
— Я-то— я, авы вот саботажницы.
— Ах ты, потаскушка вчерашняя.
Но поссориться некогда, опять тишина инапряжение. Правда, день не обходится без происшествий. Веселый матрос, оступившись на трапе, срывается в воду
усамого берега. Его свосторгом вылавливают, высмеивают и выжимают. Однако, едва вернувшись на место,
он снова захватывает всю полноту власти над нашей артелью— очевидно, черты правителя идиктатора прирожденны русским матросам. Опять кричит, иподгоняет, иторопит. Особенно достается нерадивым соседкам
из фабричных.
— Эй, красавица, товарищ вреволюционном головном уборе (у них красные платочки на голове). Выничего не делаете, товарищи! Пошевеливайтесь, товарищи!
Нелодырничайте, уважаемые товарищи!
Последний час проходит, как вугаре. Дерево кажется железом, кружится голова, дрожат руки, и все-таки
дело идет непрерывно, точно огромная карусель, охмелелая, безудержно закружившись, несется со звоном
исвистом иникак не может остановиться.
Даже матрос устал.
— Эх, — говорит, — где бы мне найти тещу хорошую, да со своими пчелками, сдомашним медом? Вот
бы медку напиться теперь!
179
Лариса Рейснер
— Тебе, значит, попадью надо, у них всегда свои
пчельники были.
— Попадью. Агде их возьмешь теперь?
— А ты сходи на Гороховую два, там их много; такие
вдовушки, лучше не надо.
Наконец кончаем. Вруках белеют завернутые водинаковые пакеты куски хлеба. Повсему берегу идут люди
стакими же свертками, улыбаются нам устало ирадостно иисчезают вбелых сумерках. Они— братья.
[1920]
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]