Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Афганистан
.pdf
Уголь, железо иживые люди
С чужими артелить трудно. Старые опытные мужики зарываются вземлю всей семьей, ссыновьями, сженами сыновей, впряженными в тяжелые старательские
тачки. Ихрабочий день кончается снаступлением ночи.
Двужильный труд упорен, мелочен итерпелив; не прерывается ни говором, ни песней, ни отдыхом. Бабы
с замкнутыми алчными лицами рвут землю, как сухие
сосцы больной коровы. Мужики состервенением рубят
породу; они ненавидят эту продажную землю, которая
отдается всякому иподолгу остается бесплодной.
Совсем старые старатели-одиночки похожи на алхимиков. Высушенные солнцем, ставшие легкими, как оброненное птицей перо, от вечных перемен счастья, они
сидят на краю шурфов, свесив ноги кводе, со скептической миной, ипонукают ктяжелой работе неопытных
учеников: «Ниже копай, Митюха, ниже, под водой
бери!» ИМитюха, обливаясь потом, подгоняемый своей молодой жадностью, вынимает куб за кубом, моет
сито за ситом и, не найдя ничего, набрасывается на болото с новой яростью. Астаричок курит иусмехается
суете сует. Даже великое счастье не даст ему ничего,
ведь они сжизнью давно перестали играть всерьез. Она
нигде не записывает его жалких долгов, но исвоих проигрышей не платит.
Никого бог не обманывает так, как верующего. Чаще
всего это не русский, а вотяк. Он бежит за платиной
сбесконечной преданностью, терпеливо снося ее пинки
и измены. Десятками лет терпит неудачи, уверенный,
что когда-нибудь судьба сжалится исразу исправит все
351
Лариса Рейснер
причиненное зло. В конце концов, старый старатель
срадостью принимает илюбовно копит все новые иновые поражения; каждое из них увеличивает головокружительную сумму, которую счастье забрало унего вдолг.
Каждая потерянная надежда дает право на выигрыш.
Каждая обида приближает дни чудес. Так проходят десятки лет униженного, ничем не вознагражденного трудолюбия. Старатель вполне одинок— ивсе еще отгоняет от себя непрошеных компаньонов. К чему чужие
люди? Онне хочет дарить им ни одной доли из того клада несчастий, который когда-то превратился в самородок неслыханной величины. Ноболото по-прежнему—
болото. Вода день ото дня холодней, иглаза, запухшие на
искусанном комарами лице, тщетно ищут в грязи серебряного урожая. Наконец в жаркий день, когда топь
дымится и преет и, покрытая зеленью, полощет горло
влюбленным птичьим криком, вотяк стоит перед иконописным контролером на толстых, раздутых ревматизмом ногах, просит места вбольницу иплачет.
Он уверен, что на дне последней ямы, которую он
сегодня принужден оставить, теряет свое нареченное
счастье. Судьба останется там, в дыре, где плавают свалившиеся внее лягушки, широко разбросав по воде весла задних лапок, илопаются ленивые болотные пузыри.
Пичугин, знаменитый сосновский старатель, похож
на конокрада. Унего цыганские, неизреченной хитрости глаза иборода цыганская. Когда он облизывает кусок папиросной бумаги, чтобы скрутить папиросу, то
похож на большую черную бутылку с приклеенным
352
Уголь, железо иживые люди
кгубе белым рецептом. Надопросе держится смудрой
осторожностью. Как умный зверь, едва обнюхав вопросы, он отступает от капкана, неизменно ступая в свои
собственные следы. И, отойдя на безопасное расстояние, смотрит оттуда с ласковым виляньем в глазах
иснастороженными волчьими ушами.
Едва за товарищем Соловьевым закрылась дверь, он
оборачивается ко мне с бесшумным смехом старой
охотничьей собаки, сулыбкой, укоторой добродушие
висит вдоль белоснежных клыков двумя слюнявыми обвислыми губами.
— А знаете, сколько уменя на самом деле платины?
Двадцать фунтов. Найдет Соловьев— его, ане обнаружит— пусть не пеняет.
Обычно старатель, как только разбогатеет, сейчас же
ставит себе каменный дом сзеленой крышей. Пичугин
удержался встарой избе, семья его неизменно хлебает
пустые щи, исженихом дочери он на всю округу ведет
жесточайший торг из-за приданого.
— Как же вы живете вэтой грязи, Пичугин? Неужели не хочется на волю?
— Зато сынам ивнукам хватит.
Он слюбовью подумал осемействе, которое из поколения впоколение будет жить вскупом мужицком достатке, с этой платиной, спрятанной под полом, как
придушенный младенец, с куском кислого хлеба, обеспеченным на сто лет, с правом для трех поколений
пройти жизнь смедленностью и спокойствием сытого
клопа, ползущего по стене.
353
Лариса Рейснер
— А знаете, товарищ Соловьев, ведь у Пичугина
двадцать фунтов. Онсам мне только что признался.
Цыган снял шапку, отыскал портрет Ленина, повешенный вуглу вместо икон, повел глазами, полными веселья, чувства безопасности и насмешки, и, перекрестившись:
— Что ты, матушка, выдумываешь? Вот те Христос,
никогда я ничего не сказывал. Разве кто-нибудь может
доказать?
УГОЛЬ ЧЕРНЫЙ ИБЕЛЫЙ
Кизелстрой
Зеленые леса открылись посредине, как книга. Ичтобы
она не захлопнулась, между двух листов положена синяя
закладка— ясная, веселая уральская речка Косьва. Горные плечи ее берегов— все, что кругом дымится синим
дымом пространства,— уголь ируда, руда иуголь. Этот
естественный склад пока еще мало исследован: промышленность слаба ине пожирает половины того, что
ей уже те перь могли бы дать мощные Егоршинские
копи, колодцы Кизела, Губахи иЧелябинска. Орасширении пока думать не приходится.
Через двадцать лет Медвежьи горы Кизела станут
великой промышленной столицей: сейчас это— тайга,
где вместо угля собирают малину ивместо руды рубят
стройную строевую сосну. Пока во всем районе работают только Кизеловские копи. Правда, это огромное
предприятие, имеющее в своем центре три колодца...
сильную шахту вПоловинке итри— вГубахе, верстах
вдвадцати от Кизела. Такими расстояниями считаться
нельзя, подземные работы здесь измеряются десятками
верст, годовая добыча— миллионами пудов. Кизелко-
355
Лариса Рейснер
пи — целое подземное царство со своей столицей—
«Лениным»
*, опускающимся на двухсотсаженную глу-
бину широкими и пологими ходами... со вторым
колодцем, где пласты ложатся капризным итонким слоем, снизким потолком, сшахтами, вкоторых работают,
не разгибая спины, упав на колени, сопущенной головой, нанося углю коварные удары снизу вверх. УКизела
есть свои центры иокраины— отдаленная Половинка,
свои подземные шоссе, по которым носятся электровозы стипичным трамвайным звонком; проселочные дороги, свои тропинки, затерянные в черной подземной
тайге, где в вечной ночи бредет близорукая лошадь.
Есть площади, окруженные 2½-саженной стеной богатейшего топлива, блестящего, как кираса, правильного,
как гранит набережных, охвативших берега угольного
озера. У Кизела свое время, своя вечность, непохожая
на денную. Там нет солнца, нет дня, нет ночи. Есть только труд, всегда черный, всегда ночной, разломанный на
три равных восьмичасовых куска, из которых каждый
весит сотни пудов. Наверху, где зеленое и белое, свет
илето, начало дня отмечено падением росы. Роса подземная не высыхает никогда. Земля непрестанно потеет; штольни увлажняются все больше ибольше по мере
того как опускаются. Перила становятся ледяными
и влажными, как порочные руки; к молчанию земли
присоединяется сперва равнодушное извонкое падение
капель, потом легкий лепет, потом громкая болтовня
* Название колодца.
356
Уголь, железо иживые люди
расходившихся ручьев и, наконец, холодное иугрожающее шуршанье вод, непрерывно льющихся в глубину.
У Кизела подземного — свое время, свои росы, свои
воды и, наконец, свой огонь. Под землей пламя ивода
живут дружно, они помогают друг другу против людей.
В самых мокрых забоях огонь спокойных горняцких
лампочек вдруг начинает дрожать, тревожно пригибая
крешетке свой желтый язычок: его тревожит едкое выделение подземной гари. Назойливое тепло поливает
людей двойной влагой: водой ипотом.
И воздух укопей тоже особенный, ни на что не похожий. Как бы ни заблудился шахтер, если он станет
и прислушается в темноте, то среди плеска, шороха
и молчанья различит едва слышное шипение воздуха,
вытекающего из воздуходувной трубы невидимыми дырочками. Потух фонарь— все равно, протянутая рука
втемноте найдет и нащупает эту глотку, эту длинную,
вытянутую чугунную шею, по которой воздух вдувается
в подземелье. Она вездесуща: в «ходовой» штольне,
рядом с бешено заломленными перилами, поднимающимися ксвету из пропастей, вболоте мокрых забоев,
втупиках, где вода имолчание, вжару штреков, сжигаемых невидимым жаром; везде, где человек заносит кайло или вонзает вуголь гарпун скрежещущего механического лома; везде, где он в изнеможении подымает
фонарь, чтобы сосчитать над своей головой непройденные ступени; везде, где труд железными когтями машин
выдирает уголь из пустой породы; везде, где он отдыхает, облитый потом, с грудью, вздыбленной разрываю-
357
Лариса Рейснер
щим ее дыханием, готовой треснуть от прилива крови
на скрипящей клетке ребер, ставших горбом,— везде
рядом сгорнорабочим идет вбой против черных сверкающих стен этот его неизменный союзник— животворящий воздух.
Машина, нагнетающая живое дыхание под землю,
живет высоко, водном из светлых аристократических
этажей, впокойной, чистой комнате. Люди сделали все
возможное, чтобы она, драгоценная, не чувствовала
своего плена. Дом ее залит светом. Потолок высоко
поднят над головой. Уголь покрыт бетоном ине смеет
переступить порога этой белой тюрьмы. Нацелую версту мокрый и тяжелый мрак согрет сухим, здоровым
теплом заживо погребенной машины. Земля, тяжело
напирающая со всех сторон, сквозь вечный свой сон
смутно различает непрестанный, могучий ирадостный
трепет силы, исходящей из одиночной камеры компрессора. Вечная ночь, шатаясь ижмуря свои залитые
сыростью глаза, отступает перед божественным сиянием электричества, брызжущим из дверей этого одинокого жилища.
Но силовые станции Кизела изношены иперегружены. Ихэнергий едва хватает на то, чтобы проветрить работающие легочные мешки Кизелкопей. Все чаще становятся перебои, остановки, поломки, которые, правда,
удается выправить после нескольких часов лихорадочной работы, но все чаще на дне копей забои иштреки
плавают вгустом, зеленоватом дыму: это — ядовитый
газ взрывов, медленно переползающий со ступени на
358
Уголь, железо иживые люди
ступень, на четвереньках ползущий вдоль стен, мотая из
стороны в сторону низко опущенной дымной гривой.
Фонари штейгеров тревожно отступают перед ним.
Есть в этом сладковатом, ванильном игорьком запахе
что-то насильническое, хватающее жизнь за горло душными излыми лапами. Ана станции опять заминка—
вентиляция не действует, копями овладевает головокружение. На «Володарских», где работают не подымая
головы, где люди, как елки на рождестве, супертой впотолок, мучительно согнутой верхушкой, фонари тревожно бегают от забоя к забою. Нет тока! Напрасно
углекопы наваливаются грудью на рукоятки радиолаксов. Ихоружие слабеет ибессильно выпадает из раны,
нанесенной угольной глыбе. Жаркая лень расползается
по забоям, раздраженные изадыхающиеся люди курят,
лежа на угле. Кровь часто игромко ударяет ввисок, как
заваленный шахтер, который обстукивает стены, ища
ине находя выхода. Бросая работу, старики прикрываются рукой, как будто их ударило по глазам, иползут сажен на сто выше — напиться и подышать. Молодые,
раздраженные недостатком воздуха, сбрасывают рубахи
иподставляют голову игрудь сернистой воде, текущей
со стен, от которой кожа сперва краснеет исобирается,
как слюна от лимона, апотом раздается идает трещину.
Опять нет тока!
Насосы пресыщенно инеохотно тянут воду, которая
шумит иприбывает. Вся гора вприпадке астмы.
Первые припадки удушья в Кизелкопях начались
еще во время Гражданской войны. Может быть, тогда
359
Лариса Рейснер
их меньше замечали за голодом и тем равнодушием,
которое его сопровождает. Кроме того, работали не
так напряженно, как теперь: только бы не погибнуть
самим ине дать погибнуть копям. Нотеперь, когда вся
шахта от каталя идо директора участвует в борьбе за
увеличение производительности труда; когда на угольном рынке вдруг появился кузбассовский кокс, пробежавший тысячи верст по железным дорогам иухитрившийся сохранить свою дешевизну, когда копь в две
недели принуждена была скинуть чуть не три копейки
спуда, чтобы устоять,— теперь всякая остановка вработе — катастрофа. Время стало ценным, иценность
эта непрерывно растет. Ивдруг копь, охваченная тошнотой, принуждена бросить лопату иползти квыходу,
чтобы не потерять сознания.
Воздуха, воздуха, воздуха.
Наконец на днях Половинка едва не стала совсем.
Инженеры счасами вруках держали пульс больных машин, высчитывая час их остановки. Висели на телефонах,
нарочные загоняли лошадей, электрики круглые сутки не
выходили из копей, занятые срочным ремонтом.
Маленькая станция еще продолжала хлопотать, но
все неравномернее, все слабее. Вминуту крайней опасности, когда вода иудушье начали заливать нижние забои, по дряблым старушечьим проводам Половинки
хлынула мощная омоложающая волна электричества.
Откуда?
Два года тому назад, всамое голодное и тифозное
время, верстах вдвадцати от Кизела, на той же необъез-
360
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]