Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Афганистан
.pdf
Уголь, железо иживые люди
которой прославился взрыв семнадцатого года. Водоотливное хозяйство дошло до состояния, близкого кполному разрушению. Воглаве этой развалины стал рабочий Коробкин, настоящий белый медведь, вылезший из
шахты, последовательно бывший рассыльным, лампоносом, коногоном, забойщиком, красногвардейцем
и коммунистом-партизаном и, наконец, директором
Горловских копей. Закаждый ремонт, за каждый аршин
бронированного кабеля, за каждую новую гайку или
стекло для лампочек нужно было бороться: или сделать
их самим, или достать ипровезти через фронтовую полосу. Рабочие опускались вшахту — и вкакую шахту:
отравленную газами, залитую водой, полную угольной
пыли, непроветренную и неосвещенную, — рискуя
каждый день взлететь на воздух или захлебнуться вподземных водах. Вспомним шахтерский паек двадцать
первого года, который когда-нибудь будут показывать
вмузеях, вфеврале двадцать первого года состоявший
3
/4фунта муки (в день на семейство), 1/8фунта та-
из 1
бака, 1 фунта сахара,
1
/21фунта овощей ичетырех папирос вмесяц. Смены,
и
1
/4 фунта мяса, 1/21фунта сала
проработав в забоях два-три часа, возвращались назад
из-за голодной слабости, валившей их сног. Несмотря
на все эти тягости, перелом квыздоровлению все-таки
совершился. Производительность главного горловского
рудника № 1, составлявшая 2280535пудов в1921году,
в1922году подымается до 4321921и в 1924году—
до 5 440 164 пудов. Производительность на одного
рабо чего забойщика за 1921 год — 4150 пудов, за
401
Лариса Рейснер
1923 год — 4812 пудов. Средняя денная производительность забойщика за 1921 год — 195 пудов, за
1922год— 285пудов, за 1923год— 289, средняя денная производительность подземного: за 1921 год —
45пудов, за 1922год— 53, за 1923год— 61пуд.
Добыча угля на рудниках № 1, 5и8за двадцать первый год не превышала сумму в5850025пудов. Вдвадцать третьем году это количество уже утроено, добыча
равняется 15430431пуду.
Но исейчас, при сравнительно благоприятных условиях, работа в Горловке может считаться одной из самых трудных по Донбассу. Шахта уходит под землю совершенно прямым стволом прямым стволом длиною
в260сажен, от него под таким же прямым углом отделяются боковые ветви— квершлаги. Между двумя параллельными квершлагами лежит массив, толщиною
в50сажен. Ноуголь не добывается или почти не добывается по горизонтальной линий. Его слои под острым
углом подымаются к поверхности. Чтобы следовать за
ними, углекоп должен покинуть и удобный квершлаг,
и узкий коридор, в него впадающий, так называемый
«штрек» выбиваться наверх узкой, круто наклоненной
щелью, уступами уходящей ввысь.
У человека, идущего взабой не снизу вверх, асверху
вниз (через выше лежащий центральный ход), создается
впечатление, что он, протиснувшись сквозь узкий люк
инащупав ногой ближайшую деревянную подпорку, за
которую цепляется его тело, вдруг попал на нижнюю
палубу огромного корабля, почти поваленного набок
402
Уголь, железо иживые люди
сильной качкой. Если бы эта качка вдруг прекратилась
иподземный корабль принял естественное положение,
то вместо знаменитого забоя «Мазурка», где люди выплясывают такие фантастические фигуры, вися над пустотой на тонких перекладинах, получилась бы низкая
зала вышиной аршина в полтора, с потолком, на всем
протяжении подпертым деревянными столбиками.
Новся эта штука лежит на боку, «полы» и«потолок»
обрываются вниз под острым углом, икрепления, поддерживающие крышу, служат перекладинами бесконечной лестницы, по которой подымаются иопираясь на
которую работают забойщики.
Чтобы один, стоя выше, не бросал угля на голову
другому, работающему ниже, впороде сделаны особые
уступы. Таким образом, перед каждым рабочим лежит
особая глыба, в которой он выдалбливает нечто вроде
черной камеры, но спровалом вместо пола, сдырой под
ногами, через которую отколотый уголь грохоча летит
вниз, клюку, ипрямо воткатывающие его кподъемной
машине вагонетки. Через эти же люки, вечно закупоренные углем, должен поступать взабой свежий воздух.
Можно себе представить, сколько углекислоты и опасности скопляется уничтожных отдушин, соединяющих
забой свнешним миром.
Фигуры забойщиков почти невидимы за густой пылью, составляющей воздух подземной трущобы. Настоящей вентиляции нет. Нечистое дыхание подземелья
отсасывается машиной, поставленной над устьем вентиляционного колодца. Струю этого душного, отравлен-
403
Лариса Рейснер
ного воздуха не раз встретишь вшахте, когда она, бешено хлопнув дверями тихих подземных конюшен,
преградивших ей доступ кработающим забоям, со свистом уходит под потолок. Тяжелая, сухая струя газов
обматывает исжимает грудь, как большая теплая змея,
согревшаяся на солнце ивывалявшаяся впыли. Взабоях воздух вполном смысле слова отсутствует. Летучий
уголь прикасается кглазам, иглаза учатся смотреть, посыпанные едким порошком. Легкие работают вмешке
из угольной пыли, кожа, пропитанная потом и напудренная сажей, делает людей изваяниями из угля, одежда становится чугунной. На расстоянии двух шагов
шахтерская лампочка— это выдержанное, невозмутимое существо, сохраняющее присутствие духа, пока
ввоздухе сохранилась хоть капля кислорода,— светит
растерянным светом, звездной каплей, упавшей в кромешный омут.
Забойщик висит на тонких сосновых перекладинах,
перекрывающих провал. Весь забой, сего чадом имраком, пропитан острым запахом человеческого пота, который течет из-под белых подмышек, смачивает обмытые им светлые предплечья и машинным маслом
растекается по черным, как чугун, бокам. Растянутое
поперек черной клетки черное тело бьет вокруг себя,
издает свой равномерный рабочий крик, это «гха-гхагха», ирушит уголь, который, срываясь, подымает новые облака пыли. Кусочки его роятся ижалят, как черные комары черного подземного лета, москиты
угольной Африки. Товарищ Гондарь держит свою кирку
404
Уголь, железо иживые люди
за самый конец длинной деревянной рукоятки. Лезвие
его обушка то блеснет, врубаясь вуголь, ишахтер меняется в лице при виде светлых брызг, посыпавшихся из
оцарапанной породы, то мелькнет, оскалившись, далеко
откинутый за спину. Непобедимая пыль становится все
гуще. Переводя дух ихрипя от усталости, Гондарь опускает оружие игневно оплевывает сваленную уего ног
добычу.
Нет дна этой яме, раскрытой под ногами, нет ей насыщения. Опять обушок свищет изаносит над голыми
плечами свой стальной выгнутый клюв. Уголь крепко сопротивляется итолько изредка сбрасывает на голову забойщика предательский камень, или, когда Гондарь, выронив зубок, спускается вниз иразыскивает его вкучах
мусора, уголь брызнет ему на мокрые плечи струйкой
осколков. Ноеще удар, и, потеряв равновесие, он летит
вниз водопадом, целым каменным наводнением. Уклонившись всторону, рабочий как бы продолжает отмыкать кран за краном, черная плотина рвется, ипотолок,
грохоча, падает вниз. Пыль за ним встает идымится, как
по следу проскакавшей кавалерии, фонари тлеют лагерными кострами, наполовину затоптанными конницей.
Очистившееся пространство надо немедленно поддержать новыми креплениями. Рабочий бросает кайло
иберется за топор. Бревно пляшет под ударами, воздух
звенит ивскрикивает, переливается пыль, свет меркнет,
и, раздвигая свой подземный ковчег, шахтер вставляет
свежий кол в разинутую пасть угля, не позволяя сомкнуться над своей головой его избитым челюстям.
405
Лариса Рейснер
Для крепости еще тонкая досочка (затяжка) втискивается между крышей икреплением— легко, как трамвайные кондуктора вкладывают в сумку свои толстые
контрольные тетради.
Ничто здесь не держится. Все надо подпирать, вклинивать, сшивать большими деревянными стежками. Все
скользит, сыплется и изменяется. Забойщик, хозяин
всех вещей, одним ударом, как повелительным словом,
указывает им место ислужбу: крючок фонаря пришибает кбалке, топор висит на перекладине, держа ее острым
зубом, как верный пес, дерево стоит ине гнется, изубок
не выпадает из обушка. Проверив крепость ипослушание своих немых помощников, человек ногами упирается остойку, грудью ложится на соседнюю и, повиснув
лицом вниз, держа вобъятиях дерево, которое его несет, начинает очищать новый участок. Опять гроза обвалов игромы падающего угля.
И он ифонарь его— все стало призраком. Пыль их
душит, свет мигает, струдом протирая засоренные глаза, икажется не ярче белых, смоченных потом лопаток,
под кожей которых, как живые шары, ходят взбухшие
мускулы.
Ниже товарища Гондаря работает еще несколько
человек, отделенных друг от друга небольшими уступами. Можно себе представить воздух забоя, когда девять потоков угля сыплются вниз, девять пыльных туч
курятся одновременно, ииз девяти глоток отхаркивается сажа, черная пена плевков иоблегчающая душу
матерщина.
406
Уголь, железо иживые люди
II
Немногим лучше работается на пласту «Сорока». Тот
же поток угля, бегущего по желобу то с робостью, то
с громом обвала; та же пыль, трудное дыхание, отсутствие воздуха иравномерный стук стальных дятлов, выдалбливающих угольное дупло.
Четыре забойщика, непохожих, как вообще люди
непохожи друг на друга, рубят уголь, сидя верхом
на тонких перекладинах. Нижний из них — старый
солдат-«преображенец» — с большим ухом, любопытно открытым, как раковина речной улитки, едва
улавливает голос самого верхнего, почти мальчика,
бывшего гимназиста, заброшенного молодым авантюризмом сперва вряды Красной Армии иРКП, апотом
в Горловскую шахту. Майн Рид и революция, «Дети
капитана Гранта» ибольшевики и, наконец, отрезвление на дне Горловки после года тяжелого взрослого
труда. Между солдатом имальчиком— настоящий старый забойщик, горловский рабочий, воевавший за
свою шахту со Шкурой, две недели просидевший
вожидании расстрела «в одних кальсонах» ивернувшийся назад под землю, как возвращаются многие настоящие углекопы.
Скука его томила наверху— пустое исветлое денное время, вызывающее сплин уподземников. Они не
умеют жить без угля ибез обушка, без шахтерского фонарика, освещающего уединенный кусок подземелья
тем ровным светлым пятном, которое люди оттуда,
407
Лариса Рейснер
«сверху», так любят на своем письменном столе зимой, среди молчаливых книг.
Четвертый— коммунист, иголос его выходит из самой верхушки затопленного мокротами горла. Это —
старый красноармеец, встречавшийся с Калединым
у Матвеева Кургана, шагавший по фронтам, пока все
они не кончились, вернувшийся на производство спятью ранениями итоской по родным шахтам, не заглушенной ни годами великой революции, ни войной.
Инеудивительно: человек сдвенадцати лет коногоном
водил под землей поезда вагонеток стем неподражаемым, соловьиным, разбойничьим свистом, от которого
шахта смеется ишевелит всеми своими тенями. Лошадь
бежит во всю прыть, так что ее сильные задние ноги, забрызганные грязью, как белые ворота несутся втемноте, австречные углекопы, прижавшись кстене ипропустив мимо себя поезд, одобрительно машут фонарями:
«Эх, партия пошла светерком».
Рано или поздно старый коногон и запальщик, бурильщик икаталь все равно вернутся вшахту.
Каждый из четырех по-своему держит обушок, посвоему молчит, думает и работает свои восемь часов.
Вдвух, однако, вопросах эти четверо, при всей разнице
возраста и политических убеждений, безусловно иотчетливо совпадают. Во-первых, встихийной икровной
своей связи срабочим государством.
Каждый иначе формулирует эту социальную аксиому. Маленький авантюрист, мечтательный провинциальный мещанин, из которого каторжные работы сдела-
408
Уголь, железо иживые люди
ли человека; забойщик, для которого отдых в 50 лет
невыносим как олицетворение скуки; преображенец,
колющий уголь угловатыми и торжественными движениями, как будто вокруг него не шахта, а Дворцовая
площадь вдни долгих высочайших парадов; икоммунист, заколдованный подземным миром. Уодного революция легла глубоко под поверхностью сознания, как
темный ибогатый пласт социального опыта. Удругого
она стала частью самой шахты, как лицо Ленина, одним
из рабочих внедолгие минуты отдыха написанное углем
на сводах глубокого иопасного горизонта; третий носит
всебе это советское гражданство как противовес, уравновешивающий всякое колебание экономических тяжестей, как бы велики они ни были...
Но зато рабочие оставляют за собой право широчайшей критики, вернее, самокритики. Ичем она резче,
чем ближе кпроизводству иего нуждам, тем определеннее выступает новое, пореволюционное лицо России.
Знаменитое «а вот при старом режиме то-то ито-то
было лучше» стало совершенно невинным полемическим приемом. Попробуйте уэтого же рабочего, впылу
справедливой деловой критики обмолвившегося «старым режимом», попробуйте его расспросить онедавнем прошлом поподробнее. Обнаружится поразительная вещь: он это прошлое совершенно выронил из
памяти, оно перестало существовать вего сознании как
нужная реальность. Прошло всего шесть лет, а люди
уже струдом вспоминают дни господства белых, итолько устариков или утоварища Исиченко, старого рабо-
409
Лариса Рейснер
чего-каторжанина, выманишь что-нибудь оцаризме, да
ито живыми островками впамяти сохранились драгуны ивиселицы 1905года, дни расстрелов ивеличавых
похорон.
И второе. Массы, отстоявшие свои рудники с оружием вруках, засеявшие их своими костями вгоды голодной войны, совершившие то, что специалистам казалось невозможным, требуют теперь одного, и к этому
сводятся все жалобы, все недовольства инедоразумения
такого же щепетильного, безукоризненного внимательного отношения ксвоему быту, какое сами они уделяют
машине, производству ивсем его нуждам. Вжизни рабочего нет мелочей. Ниодному из них не придет вголову сумасшедшая идея пренебречь мелочами машины,
электрической станции или парового котла. Невнимание кмелочам карается на производстве самым безжалостным образом, ипритом немедленно: взрывом, увечьем, ранением. Рудник или шахта воспитывают
осмысленное и неутомимое внимание. В Горловке на
таких опасных копях, где от малейшей неточности зависит жизнь нескольких тысяч человек, мелочи— все или
почти все. Ими занимаются лучшие, наиболее квалифицированные рабочие. Наних втечение двадцати пяти
лет сидит такой специалист, как товарищ Гуцев, заведующий ламповым отделением, наблюдая за тем, чтобы
ни один из тысячи колпачков не пропускал ни крупицы
воздуха, чтобы тысячи затворных колец с абсолютной
точностью до одной десятой доли волоса прилегали
ксвоим стеклам. И если в шахте все благополучно, то
410
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]