Fine Cuts. Интервью о практике европейского киномонтажа

я бы лучше не сделал». И я была очень рада этой похвале. Ведь я ста­ралась изо всех сил, чтобы получилось красиво. Вот что я имею в виду, когда называю себя соревновательной натурой. Я очень серьезно отношусь ко всему, что делаю. Бергман никогда не давал интуиции или шансу играть решающую роль в работе. Он предпочитал держать все под контролем. Когда мы рабо­тали вместе, я всегда чувствовала, будто мы танцуем парный танец. Мы не соревновались друг с другом, не пытались доказать свою пра­воту или настоять на своем. Мы делали всё вместе, не стараясь что-то доказать друг другу. Мы просто встречались, обсуждали проблему, а потом решали ее. Делали черновой монтаж, смотрели фильм два­три раза, приступали к монтажу финальной версии, и на этом этапе бывало, что Бергман проводил в монтажной по четыре часа, потому что очень волновался о судьбе фильма. Работу над финальной вер­сией он считал самым интересным этапом, и я с ним согласна. Ингмар очень критичен к своей работе. Иногда он слишком уж много резал, я чувствовала, что он вырезает фрагменты, которые наполняют исто­рию жизнью, лишь ради того, чтобы повествование было более плав­ным, непрерывным. После того как фильм смонтирован, к работе приступает звуко­режиссер, и я не раз жалела о том, что не могу контролировать его деятельность. В случае с Бергманом, когда мы завершали работу, на студию приезжал инженер звукозаписи, смотрел фильм с нами. Он брал с собой магнитофон и записывал все, что мы говорили о разных эффектах и общей атмосфере. Как вы знаете, Ингмар обычно исполь­зовал мало музыки. В случае с другими режиссерами бывало, что они потом заново мон­тировали фильм, чтобы привести его в соответствие с требованиями звукорежиссера. Мне это не нравится. Так странно бывает общаться с режиссерами, которым все равно. Мне-то не все равно! Я всегда готова работать, выкладываться по полной, показывать все, чему нау­чилась, а для них и опоздания допустимы. Для них визит к дантисту — нормальная причина, чтобы опоздать на работу. Преподавательская деятельность меня мотивирует, помогает вновь прочувствовать страсть и особое очарование режиссуры и монтажа. Очень приятный у меня был опыт в Норвегии с Эриком Густафсоном. Он снял фильм по одному из не очень известных произведений Ибсена. Все было очень просто: Эрик всегда знал, что и как надо снимать. К тому же я впервые в жизни работала с раскадровкой. Это очень удобно. Так просто монтировать материал, который создан осознанно, с умом, когда не надо ни о чем догадываться! Лучше всего я работаю, когда сотрудничаю с хорошим режиссером, знакомым с киноязыком и не слишком полагающимся на импро ви -

ня называют химией. Думаю, очень важно, чтобы режиссер и монта­жер друг другу нравились, чтобы они друг друга не боялись, чтобы ни один из них не стремился навязать свое видение. Иррациональные факторы играют огромную роль. Не забывайте, монтажеру приходит­ся, по сути, иметь дело с душевнобольным. Именно к такому состоя­нию режиссеры близки после изнурительных съемок. Мой режиссер монтажа заболел и не мог работать, так что я искал нового. И тут кто-то посоветовал обратиться к Сильвии Ингемарссон (настоящая фамилия Сильвии — Ингемарсдоттер). Очевидно, фами­лия «ИНГЕмарссон» мне пришлась по вкусу… (Смеется.) Мы встре­тились, и через минуту, даже через полминуты, я уже знал, что мы сработаемся. Наверное, для меня важнее всего, чтобы монтажер не боялся гово­рить правду. Я не хочу, чтобы, когда я задаю вопрос, монтажер думал:

«Травля»