Fine Cuts. Интервью о практике европейского киномонтажа

мы проводили исследования во время Сиенского палио, изучали кол­лективные реакции людей. В общем, я много размышлял о музыке... А еще, как вы видели, у меня есть губная гармошка, я играю на ней, чтобы расслабиться. Было время, я даже носил ее в ботинках. Меня волнует то, что использование музыки в кино может быть совершенно бесполезно; существует риск, что визуальный ряд, глав­ная составляющая кино, потеряет свою значимость, если наряду с ним используют другие выразительные средства. Нужно, чтобы эти выразительные средства были совершенно свободны, чтобы их вклад в общую картину был совершенно автономным. А если хотя бы одно из средств не свободно, фильм не будет таким оригинальным, как мог бы. Существует ошибочная практика рассматривать разные элементы фильма с точки зрения некой иерархии. Так, многие обращаются к ком­позитору, когда фильм уже почти завершен, чтобы он как бы принаря­дил фильм. Но это не совсем то, что можно назвать музыкой, это скорее какой-то символ. Все равно что художник рисовал бы иллюстрации. Не хочу сгущать краски, но мне об этом есть что сказать. Морриконе — талантливый музыкант, в полном смысле этого слова, хоть мы и привыкли ассоциировать его только с кино. На самом деле он всю жизнь занимался исследованиями, был членом группы Nuova consonanza. И всю свою жизнь он чувствовал, что предал учителя, сказавшего ему, что он мог бы стать хорошим музыкантом. Однажды мой друг Витторио Джельметти, сочинявший электронную музыку, общался с Морриконе, тот начал жаловаться, мол: «Ты, Витторио, свободен, ты сам по себе», на что Витторио, у которого не было ни гроша, ответил: «О чем ты говоришь? У тебя есть все, что хочешь. У тебя дом на площади Венеции. Оставь меня в покое!» Иногда трудно быть объективным. Определенно, у любого решения есть своя цена. Можно быть свободным, но бедным и чувствовать себя при этом как пленник. Я очень люблю общаться с музыкантами, чувствую их своими соавто­рами, ведь мы работаем над одними и теми же аспектами фильма, и мы привыкли сотрудничать. Когда Николу Пьовани, композитора, сотруд­ничающего с братьями Тавиани, спросили о его творчестве, он ответил: «Я пишу музыку, а потом Роберто режет ее». (Смеется.) Монтируя, я прислушиваюсь к своим эмоциям, именно так работают и музыканты. Что касается ритма, я хочу, чтобы он был как можно более экс­прессивным и динамичным. Мы подводим зрителя к определенной точке, стараемся тронуть его, мы соблазняем его, предлагая пойти за нами. Поэтому, я думаю, тут уместны более экспрессивные термины, и я предпочитаю говорить не о ритме, а о кадансе. К использованию музыки в фильме нужно тщательно готовиться. Иногда это происхо­дит и неосознанно. Думаю, такому хорошо учат в киношколах.

и сюрреализмом. Совмещая сюрреализм или антиреализм с есте­ственным киноязыком, который служит убедительности нарратива, можно делать весьма провокационные вещи. А еще нам есть чему поучиться у авторов комиксов: утонченное графичное нелинейное повествование помогает открыть для себя вещи, на которые мы не обращали внимания или которые раньше воспринимали только вне линейного контекста.