Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

Сергей Яковлев

ТА САМАЯ РОССИЯ

Автор сердечно признателен Заслуженному деятелю науки Российской Федерации, доктору технических наук, профессору ИГОРЮ НИКОЛАЕВИЧУ СИНИЦЫНУ,

благодаря дружеской поддержке которого стал возможен выход этой книги

РАННЕЕ ВЗРОСЛЕНИЕ

Вместо предисловия

Вюности я завидовал Пушкину. Когда Александру Сергее вичу было каких нибудь 23 года, он наставлял своего младшего брата Леву при вступлении его в свет:

«Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них все самое плохое, что толь ко можно вообразить: ты не слишком сильно ошибешься. Не суди о людях по собственному сердцу, которое, я уверен, благо родно и отзывчиво и, сверх того, еще молодо; презирай их са мым вежливым образом: это — средство оградить себя от мел ких предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе неприятности…»

Впушкинском письме содержалось много и других умных и полезных правил, которые, как замечал поэт, были приобретены им самим «ценой горького опыта».

Меня поражала мудрость человека, который прожил еще так мало и не мог, по меркам моего инфантильного поколения, обла дать ни опытом, ни зрелостью, ни, наконец, правом для столь решительных самостоятельных житейских выводов. Я рос в эпо ху, когда излишняя самостоятельность в чем бы то ни было выг лядела качеством предосудительным, если не опасным, а для ус пешного и безмятежного существования надлежало всего лишь следовать наставлениям старших товарищей и повторять чужие фразы.

Пушкин был один на всю Россию, но, если задуматься, за ним вставал длинный ряд других, кто в свои двадцать с чем то лет ус певали совершить массу дел и прославиться в веках незаурядными умом и талантом. Это и убитый в 27 Лермонтов, и проживший всего четверть века Добролюбов, и, того пуще, Федор Васильев, чьи бесконечно печальные и полные надежд «Оттепели» наравне

сиконами украшали горницы моих прадедов и будут, надеюсь, учить понимать и любить Россию моих правнуков, — гениальный Васильев, написавший лучшее до 21, а в 23 сгоревший от чахот ки… Для всех них как будто не существовало нижнего возраст ного предела. Так что раннее взросление оказывалось свойством скорее эпохи, нежели отдельной личности, и эпоха эта, вызывав

шая удивление и зависть, длилась в России многие десятилетия, весь девятнадцатый век и еще кусок двадцатого.

В себе, в своих сверстниках я этой способности уже не нахо дил, и как то не задумываясь переносил скептицизм по отно шению к своему поколению («семидесятникам») на всех, кто жил в то время рядом со мной, — в том числе на близких, на поколение родителей. Золотой век раннего взросления обры вался для меня, предположительно, с приходом и упрочением ненавистного «тоталитаризма», превратившего людей в пресло вутые стертые пятаки.

Однажды мама, разбирая в верхнем ящике комода старые пись ма (дело было в конце 1980 х), вынула листок из пожелтевшей пачки, хранившейся отдельно в потертой сумочке, и, поколебав шись, показала мне. Я взялся читать его довольно равнодушно; отдаленно знакомый округлый почерк и провинциально старомод ный тон не сулили чего то такого, что могло бы взорвать мои уны лые представления о серой жизни советских поколений и несчаст ной нашей социалистической беспородности.

«С Новым годом, дорогая сестрица! Шлю свой горячий при= вет и желаю всего наилучшего. Особенно ребятам — ведь это их лучший праздник. А болеть им вовсе не советую, из=за этой штуки я сам проклял трижды свое место на земле и никому более не завидую, чем здоровому роду человеческому…»

Письмо было датировано 19 декабря 1941 года.

У моей мамы, рожденной в 1914 году, были сестра и четыре бра та. Старший, Сережа, родился двумя годами раньше; Миша — в 1918; третий, Витя — в 1925. От него то и было письмо. (Четвер тый брат, Юрий, был в ту пору еще ребенком.)

Писал 16 летний Витя сестре, жившей своей семьей далеко от родного дома и успевшей к началу войны обзавестись четырь мя детьми, мал мала меньше.

«Исполняю твою просьбу (и вместе с тем свою обязан= ность), но прошу не писать домой до тех пор, пока не на= пишут они сами, а это не скоро должно случиться, — ибо другие родные знают раньше меня, а Сержик перехватил пись= мо, подтверждающее то же самое.

Не знаю, можно ли разубедить в том, что знаю, что явно возможно и во что невольно приходится верить».

Младший брат собирается посвятить сестру в какую то се мейную тайну и просит не сообщать о ней родителям, с которыми живет вместе. Где то там, поблизости от родителей, и старший, Сергей, — он тоже в заговоре.

«1 сентября я был в Иванове. Приезжал справиться на= счет учения и случайно зашел к тете Мане.

Она спрашивала о Михаиле — не писал ли он чего; о доме и вообще интересовалась многим. Потом вдруг выдала себя сле= зой. Я спросил, почему это, на что она мне ответила, что второй день плачет о Михаиле. Узнала она от соседки со дво= ра, чей сын служил вместе с братом.

Хотел ехать уже домой, расшиб все свои мечты и надеж= ды и отдался целиком горю».

Мечта была — выучиться на художника, как два старших бра та. Все трое были необычайно одарены от природы, унаследовав способности своего дедушки, талантливого гравера. Миша вес ной 41 го как раз окончил пятигодичное Ивановское художествен ное училище и был призван на военные сборы. Сначала находил ся в Ярославле, потом в Наро Фоминске под Москвой. В конце мая писал сестре: «Сейчас стоим лагерем. Простоим ли здесь спо койно лето? Сказать трудно. Если все будет по хорошему, то осенью на зимние квартиры поедем уже не в Ярославль, а в Мос кву, что тоже неплохо бы. Ну да вперед загадывать нам нельзя…» На фронт он попал в первые же дни войны, и с тех пор никто не имел от него никаких известий.

«Тетя Маня не пустила и уговорила переночевать. Я ос= тался, а утром другого дня взял адрес того товарища, что находился с ним, и уехал домой. Дома не сказал, намекал и в то же время не переставал вселять маме надежды, и сказал ей, что можно узнать точно от товарища, который лежит в госпитале. Послал письмо и ждал ответа, который мог бы меня избавить от горестного признания. Не сказал в первую не= делю, а во вторую счел за ненужное, за лишнее, за источник бес=

конечных слез, а ответа все не было. Через полмесяца поехал учиться, несмотря на несоветы всех, и тогда только мне пись= мо было Сержиком отдано. Он, оказывается, держал его дня три и, отдавая, разделил мое мнение — молчать. Чтобы не пере= спрашивала ты, Нюра (мою маму, Анну Ивановну, домашние зва ли Нюрой. — С.Я.), и не была в сомненьи, пишу его целиком:

«8.9.41 года.

Добрый день уважаемые родители и родные погибшего Крас= ного воина в борьбе с немецким фашизмом. Получивши Ваше письмо («мое», — уточняет в скобках Витя) с просьбой сооб= щить Вам, вернее подтвердить Вам лично, что Ваш сын и брат погиб. Сообщу Вам коротко, не указывая места, где про= изошло это большое несчастье с Вашим сыном.

Как Вам известно, мы с ним служили вместе и на фрон= те видел я его каждый день и даже видел его незадолго перед смертью.

Сам лично его убитым не видал, т.к. был ранен в грудь, а мне сообщили товарищи из нашей же роты. Убит он миной около железной дороги на смоленском направлении и похоро= нить его не пришлось, т.к. это место через 10 м. было заня= то немцами.

Сообщения Вы не получите, а он будет считаться как про= павший без вести.

Ну вот все, что я мог сообщить Вам о данном тяжелом происшествии. Не взыщите, что так небрежно и непосред= ственно написал, т.к. вспомнилась своя часть и некоторые погибшие товарищи.

С приветом Н. Савин.

Убит он 2=го августа примерно часов в 9 утра, в то же время был ранен и я».

Вот все от слова до слова.

Нюрочка! Надеюсь, что все оставишь при себе. Прошу. Сама понимаешь, это необходимо. Сержик (неделю тому на= зад) был дома. А я чуть ли не все это время болел.

Снежок пушистый за окном Ходьбу прохожих затрудняет; Летит, а ветер рукавом Его холодным подгоняет…

Кружит, порою завывает,

Иснега вихри поднимает,

Изаметает без стыда Поля и реки с блеском льда.

Так мысли горькие мои, Подобно ветру на пути, Без сожаленья все сметают,

Страдать и плакать заставляют.

Остаюсь жив и по сей час здоров. 19/XII=41

В. Борисов».

Сережу, которого считали в семье самым одаренным, призва ли в начале 1942 года. Ранней весной моя мама получила от него письмо — о том, что отправляют на передовую (оно лежало в той же заветной пачке). Больше вестей не было — ни от него, ни о нем; он повторил Мишину судьбу. К тому времени Сережа был женат и имел двоих детей.

У маминой сестры в том же году война унесла мужа.

Моего отца, Анания Федоровича, в 1941 году мобилизовали на трудовой фронт, затем он прошел ускоренное обучение и в ка честве офицера артиллериста оказался в самом пекле. В 1943 м его тяжело ранило. Маму привлекли к сельхозработам (в мирной жизни она была чертежницей и рисовальщицей, изготавливала карты), где ей раздробило молотилкой кисть правой руки. «Боли не почувствовала, — вспоминала она годы спустя, — только ду мала о детях: старшей из четверых было семь лет, одни, запертые в квартире, ни близких знакомых, ни родных… В марте 1943 года пришла открытка от Анания о том, что у него ампутировали правую ногу. Я очень благодарна брату Вите. В эти трудные годы он писал мне часто, подробно оповещал о всех домашних делах».

Мой дядя Витя, с детства страдавший бронхиальной астмой, уцелел. Он действительно стал художником и прекрасным педа гогом, преподавал в школе, летом начальствовал в пионерских лагерях. Детвора его уважала и любила. Воспитал двух ласковых и умных дочек. Я, явившийся на свет спустя семь лет после вой ны, запомнил его уже немолодым, немного грузным, не очень