Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

И герани на каждом окне. Мягкий цокот копыт под окном, Мостовой деревянные шашки…

Читая эти строчки, я как то заспорил с сестрой: что значит — «шумный дом»? Это неудачно звучит, не совпадает ни с образным строем стихотворения, ни, тем более, с характером нашей семьи; да и вообще — непонятно, требует отдельного объяснения. Даже предложил свой вариант…

А — коммунальный дом, возразила сестра, несколько семей, много детей в нем жили. Мне то откуда знать, я родился уже в другом, в отдельной квартире на Горке.

Ничего не захотела менять.

И во многих других случаях, когда я советовал что то попра вить (и сейчас, натыкаясь на эти строчки в книге, снова думаю: надо было уговорить!), выказывала все то же твердое упрямство.

У каждого своя правда.

Да и то сказать: разница между нами — 17 лет. Едва успел я родиться, как Вера поступила на мехмат МГУ. С Горочной ули цы («Горки») глухого районного городка — в только что отстро енную прославленную высотку на Ленинских горах.

… В зоне «Б» незабвенной Коридор сапожок.

Утром хмурые тени Носят с кухни чаек. Бродит грустно девчонка От родных вдалеке В коридоре высотном С тетрадкой в руке…

Никого не хочу ни в чем убеждать или разубеждать, но поко ление моей сестры было, может быть, единственным за всю со ветскую историю, перед которым замаячила возможность про жить честно, то есть открыто и в ладу со своей совестью. Это не свидетельствует в пользу всех представителей того поколения. Это говорит лишь о том, что в целом ему повезло. И пускай Вера Евдокимова не была в юности в числе бунтарей провозвестников, подобно Игорю Дедкову (ходившему где то рядом по тем же ко

ридорам), — зато и к шабашам наших дней не оказалась прича стной… Это ведь только кажется, что у нас произошла «буржу азная революция» в защиту личности, ее прав и свобод, ее твор чества. Всякая революция — коллективистский бунт против личности. При «развитом социализме» люди научились выраба тывать иммунитет против коллективистской риторики, жили себе каждый в своей скорлупе, как в броне, лелеяли чувство собствен ного достоинства, думали, творили, даже верили… И вот — все сорвалось с мест. Мутный поток массовой культуры. Личное до стоинство обесценено, традиционная мораль отброшена. Неви данное расслоение (по доходам), но все живут одинаково! Оди наково мыслят, чувствуют, ругаются. Одного и того же хотят. Одинаково неопрятны и пусты, будто их только что вырвало… Это только кажется, что мы уверовали и теперь на пути к спасе нию; я не знаю о нынешней нашей «вере» более искреннего выс казывания, чем в стихотворении сестры, бесхитростно запечат левшем один лишь миг сегодняшней жизни, одно типичное ее состояние:

Потаенной силой влекома,

Взапустелый ступаю Храм.

Вскудных стенах Божьего дома Травы скрыли и прах и хлам.

О, Создатель, внемли терпеливо: Беспризорна душа, боязлива. Вразуми, укрепи, поведи!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Научите меня молиться — Не возжечь свечи на бегу.

Между героями и подонками, то есть теми, кто познал цену внутренней свободы еще в 1950 х, и теми, кто до отвала насы щался плодами «демократии» в 1990 х, лежал мощный пласт обыкновенных людей, обывателей и романтиков, кого вовремя приобретенный вкус к жизни уберег от многих искушений.

Труба зовет — но где то в отдаленье. Куда зовет — сейчас не уловить.

И призрачная слава поколений На подвиги не в силах вдохновить.

Голодный крик и брошенная нива… Восстанем ли из грязи на крови? …Ребенок улыбается счастливо, Насытиться пустышкой норовит.

«Есть свобода и неблагодать», — горько подытожит Вера Евдокимова в стихотворении начала 90 х.

«Это умно и с чувством написано, во многих отношениях ин тересно, но это не поэзия», — говорили Вере в иных редакциях. Ну, с поэзией в России всегда было не слишком просто. Даже если не поминать Пушкина, в чьих поздних вершинных стихот ворениях многие современники тоже не хотели видеть поэзии, потому что там все «Решетки, столбики, нарядные гробницы, // Под коими гниют все мертвецы столицы, // В болоте кое как стесненные рядком, // Как гости жадные за нищенским столом, // Купцов, чиновников усопших мавзолеи, // Дешевого резца нелепые затеи…», — кто из позднейших, если и не выходил прямо из некрасовской шинели, то хотя бы не примерял ее, или каким то боком не притирался к ней, или не щупал сукно?.. В самом деле, без очерковой фактуры поэту в России, кажется, просто нечего делать. Особенно в переломные и тяжкие времена вроде нынешних.

Над ямой с черною водой От пней, сравнявшихся с землей, Побегов многолетний строй Смиренной ивы… А что здесь было до меня?

Телеги скрип на склоне дня, Снопы усталая родня Везла счастливо…

Ведерный медный самовар И погибающий амбар, Заката спелого пожар Кто восприимет?

Молчит заглохший старый двор. Ржавеет брошенный топор. Приезжих внуков разговор Тоски не снимет…

Стихотворение называется «Неразрешимое» и посвящено брату Федору — блестящему выпускнику все того же мехмата, самобытному мыслителю, сгубившему свой дар в глухой провин ции, близ дедовских, а нынче и родительских могил… «Зачем поэзия нужна, // И что она такое?» — в наивном отчаянии выр вется у Веры в одном из поздних стихотворений. А вот это она и есть: ясная и неразрешимая, как жизнь. Затем и нужна.

Стареем мы. Не время — жизнь проходит.

Вулыбках бодрых кроются печали. Ни легкости, ни живости движений — Неловки погрузневшие фигуры.

Вчужом дому — недолгое свиданье, Как чудо — многолюдное застолье, Родные лица и другие дети.

И шум берез напоминает Горку…

Боль и стыд — тоже из принадлежащих поколению, а того более роду Веры Евдокимовой ценностей, чья временная при зрачность — призрачна; если уж тебе довелось прожить, «себя попрекая собой», значит, так будут жить и другие — не сегодня, так завтра. Стыд за то, что так мало помнишь и знаешь, что не можешь избавить от страданий всех тех, кто ходил по этой земле до тебя и будет ходить после, да просто за то, что ты человек. Стыдно малых своих человеческих сил.

Распахал я поле — Рожь не уродилась. Спеть задумал песню — Песня не сложилась. Что бы я ни делал — Квело получалось.

И тому виною, Говорили, малость.

Мне бы эту малость Разыскать увидеть…

Это, слышится мне, не только о себе.

Так чего же не хватило нам, сестра, — тебе, мне, братьям и сестрам, которых ты поименно назвала в посвящениях к своим стихотворениям, да всему роду племени нашему, — чтобы со дрогнулись этой болью чужие души, чтобы тронула эта печаль чужие сердца, чтобы эта ответственность за русскую судьбу ста ла — общей? Какой такой малости недостало? Неужто правда слишком тих наш голос, а краски — тусклы?..

Не горюй, сестра. Вот и книжка вышла… Мы еще пробьемся к людям.