Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

за створки, поручень, за пассажира в салоне (потом извинитесь) и держитесь так, чтобы не соскользнуть вниз».

Документ называется «Инструкция пассажира автобуса». (Орфография и пунктуация подлинника сохранены.)

Больше всего тронуло меня это «потом извинитесь» в скобоч ках. В самом деле, жизнь так «защемляет», что и извиняться, и каяться, и вообще думать предполагается когда нибудь в неблиз ком будущем. А что: мы только только грехи дедов и прадедов замаливаем, докаиваемся за них; вот и за нас, Бог даст, внуки с правнуками помолятся, а пока — вперед, в новое Никуда!

Только будьте осторожны, если у вас силенок маловато. Же лательно скользить в стороне от чужих ступней, чтоб не растоп тали ненароком...

Ерничать на эти темы можно до бесконечности, чем многие пишущие нынче и занимаются. Но вот живут в Костроме мои близкие — и я в этот раз не навестил их, что то оробел. Будто я, живя в другом городе, уже одним этим перед ними виноват, буд то у нас в Москве все по другому. Показалось, что застать чело века в таком месте в сегодняшнем его состоянии — почти что унизить или оскорбить его. Словно я обидчик, а они обиженные, и лучше уж нам не встречаться...

Жуткая мысль. Так, наверное, чувствуют себя совестливые иностранцы, когда едут в Россию.

А ведь Кострома на самом то деле — славный, красивый го род. Еще недавно в ней жил Дедков, а теперь живут люди, кото рые чтут память о нем. Дело не в имени города, а, выражаясь биб лейским языком, в мерзости запустения, которую мы во всех уголках все еще огромной страны в очередной раз переживаем — после многолетних разговоров о местном самоуправлении, возвра те к земствам, культурном возрождении провинции и т.д. и т.п. Дело в болезни, диагноз которой столь убийственно точно поста вил Дедков: «неподвижность бедности».

«В эти злые минуты мне представлялась иногда Россия ка кой то трясиной, болотом, на котором кто то затеял построить дворец». Похоже? Так выразился не нынешний публицист ру софоб. И не какой нибудь критик большевистской романтики вроде Уэллса. И не язвительный маркиз де Кюстин, приходив ший в замешательство от николаевской «империи фасадов». Даже не Герцен, не Чаадаев... Это опять — Достоевский. Это при нем,

в благословенную пору освободителя и реформатора Александра II (Достоевским, кстати, весьма почитаемого), горстка ученых людей, вдохновленных зрелищем западного прогресса, а о своем народе как то позабывших, строила по точным заграничным чертежам дворец на болоте.

А сколько раз принимались восторженные ученые люди за это дело впоследствии? И сколько таких попыток нас ждет впереди?

3 Опыт не впрок. Вот еще извечный русский вопрос: сам ли че

ловек виноват в тупости, невежестве, бесчувствии, лени, или — «среда заела»? На обычные во времена Достоевского ссылки во всяком деле на «среду» писатель давал гневную отповедь: «Ведь этак табаку человеку захочется, а денег нет — так убить другого, чтобы достать табаку». До того живо, что до костей пробирает. В ту пору пример этот выглядел, пожалуй, диким, невозможным, абсурдной крайностью, нынче — уже нет...

В беседах с Дедковым в начале 1980 х меня разочаровывало, помню, его неприятие любой иерархии, «избранности», пускай только прокламируемой; любых «привилегий», пускай только внутренних. Со стороны человека, в котором я ценил прежде всего аристократа духа (а он им был на самом деле, отличаясь не только умом и талантом, не только глубокой порядочностью, но и красивой, величественной, располагающей к безграничному до верию и обожанию внешностью), из его уст — да еще в пору губительной уравниловки — речи о всеобщем равенстве людей казались мне почти кощунством. Да разве Пушкин стал бы Пуш киным, родись он в чуме посреди тундры? И разве сам Дедков не сделал бы для русской культуры больше, живи он в Москве, возглавляй солидный журнал или издательство?

— Но вы же не думаете, как в том всячески стараются нас уверить, что в Москве живут люди первого сорта, в других крупных городах — второго, а вся остальная Россия — тре тий сорт? — саркастически осаживал он меня.

Его суровой правды я в ту пору не принимал и сопротивлялся как мог. Дедков со своими воплощенными в жизнь моральными максимами казался мне чересчур прямолинейным, узким, зашо ренным, не от мира сего. Да он и сам над таким своим образом с

грустью иронизировал в одной из книг: «Не знаю, как назвать это чувство. Оно было узким и прямым и руководило так, чтобы человек не уклонялся от внушенного ему долга, не пытался ниче го смягчить или облегчить себе; словно оно знало какие то выс шие правила жизни, которые нельзя нарушать, кто бы и сколько бы раз ни нарушал их вокруг».

Да, только узкий прямой путь, и вся жизнь — исполнение долга в постоянном сопротивлении «среде». Трудно, опасно, не удобно, невыгодно, может быть, скучно? «Так убить другого, чтобы достать табаку». Выбирайте. Третьего не дано.

В этом жестком «или—или» Дедков был непреклонен. Словно чувствовал, сколь зловещую роль в жизни народа предстоит вско ре сыграть моральным релятивистам, игриво называвшим себя «самой беззащитной мафией». Словно предугадывал, какая это беда, когда люди, не видящие далее Садового кольца, «знающие географию Европы и Соединенных Штатов лучше географии собственной страны», берутся «учить и поучать и выражать нуж ды огромной России... с деревнями, селами, поселками, города ми и городками» (из последней статьи Игоря Дедкова).

Уж ему ли было не знать, как жилось в Костроме, сколько он там терял, сколько сил растрачивал, казалось бы, понапрасну — на борьбу с неустроенным бытом, обывательской косностью, от кровенным пакостничаньем всесильных местных царьков? Ему ли было не пробиваться в «демократическую элиту»? Но, воз можно, именно костромской опыт предостерег Дедкова, вовремя открыв его взору куда больше, чем видели столичные коллеги.

Основная же часть нашей интеллигенции (в том числе из дед ковского поколения «шестидесятников»), к сожалению, так и не по няла, почему их призывы к свободе и демократии, в первые годы перестройки услышанные и поддержанные огромными массами лю дей, впоследствии стали вызывать сомнение, скепсис и даже отпор. Взращенные на Марксе—Энгельсе—Ленине теоретики российс кого либерализма искали этому исключительно материальные при чины: реформа де проводилась слишком медленно и не дала реаль ного улучшения жизни. Но дело, по моему, не в несостоявшемся экономическом чуде, на которое наш народ никогда не рассчитывал. Дело в суетливой беспочвенности самих теоретиков, за которыми народ не поспевал, да и едва ли захотел бы поспеть. Все случилось в той точке, когда критика «реального социализма» времен господ

ства КПСС — оттого и отторгнутого народом, что не отвечал этот режим народному идеалу общественного устройства, подлинной де мократии — обернулась вдруг еще более яростным растаптыванием самого идеала. Какое уж там народолюбие, приверженцем и носите лем которого до конца оставался Дедков, опираясь на демократи ческие традиции русской литературы, — само существование наро да начало вызывать у интеллигентов сомнение, а всякое упоминание о нем подвергалось «либеральному» осмеянию. «Электорат», «мар гинальные слои» — вот определения, которые ученой публике ка зались более адекватными. Упрямое сопротивление народа, его борьба за собственное выживание раздражали нашу воинствующую и, как всегда, торопившуюся интеллигенцию. «Средний класс» все никак не нарождался. Следовательно, оскорбительные эвфемизмы отно сились практически ко всем — «ко всему, что не мы».

Идеологи реформ сделали вид, что и не заметили поворота, что идут дальше в прежнем направлении, следуя однажды выбранной логике. Но народ различил.

Не возьму на себя смелость рисовать объемную картину мораль ного состояния общества, но давайте прикинем, какие главные эта пы мы за последние десятилетия пережили. К 1970 м в стране нако пилась большая энергия разрушения (могу об этом судить, так как сам отношусь к «семидесятникам»). Мораль была не иначе как «со циалистической», ответственность ассоциировалась с «ответствен ностью перед обществом» (читай — начальством), за права челове ка или свободу совести могли вообще посадить. Оттого протестная атмосфера тех лет была вызывающе аморальна, безответственна, про дажна. Это обнаруживалось и в художественном творчестве, и в поведении людей.

Я говорю, конечно, о преобладающей атмосфере. Исключе ния были, и ярчайшее из них — сам Дедков. Это он давным давно первым осмелился нарисовать правдивый портрет «ге роя» той поры, в котором «достаточно определенно и убедительно лишь одно: хлад расчетливой, самодовольной и самовлюбленной, конформистской души. Осмелимся сказать: души мелкой» (о прозе Руслана Киреева из статьи «…Когда рассеялся лирический туман…»), — чем вызвал, разумеется, бурное негодование самих «героев».

Через первые годы перестройки разрушительный потенциал естественно перетек в «эпоху первоначального накопления» и

хорошо ее подпитал. Жизнь по прежнему была полна сюрреа лизма. Поношение «совков», стоящих на пути новых хозяев, ос тавалось политически выгодным. Но наступил предел, когда здра вомыслящие люди начали соображать, что нельзя же все только отрицать да разрушать, пора наконец и жить, и строить, и как то налаживать отношения с собственной совестью... То есть стали доходить до простой в общем то мысли, которую Игорь Дедков втолковывал читателям и в 70 х, и в 80 х, и в 90 х, — в такие разные, но неизменно печальные времена распада, когда ответ= ственные умонастроения были почему то не в ходу.

О, сейчас то они, возразят мне, еще как в ходу! Истовость и респектабельность опять в почете. Так же как и мораль — разу меется, «капиталистическая», связанная прежде всего с непри= косновенностью частной собственности, какими бы способа ми она ни обреталась. Так же как и ответственность — перед...

Как бы выразиться поточнее? Перед тем, что названо Богом. Перед тем, что названо Законом. В общем, перед тем же (дру гим) начальством. И осеняют себя крестом. И требуют запрета всего, что не вписывается в их кругозор. И в подтверждение ор тодоксальности своей призывают на головы «распустившихся» сограждан суровые кары.

Каждая эпоха взывает к своему герою. Уходит время абсурда, тотального поношения, игры в жизнь и с жизнью. Грядет иная пора, когда то, что кому то виделось, может быть, излишне пря мым, окажется единственно верным, что представлялось жест коватым, окажется единственно прочным, что казалось слишком уж несгибаемым, окажется единственно пригодным для жизни. И здесь необходимо обозначить ясную границу.

Много званых, да мало избранных. Читавший Дедкова знает, что сказал бы сегодня этот глубокий и совестливый писатель «кон сервативным либералам» или «либеральным консерваторам» или как их там нынче, очередных архитекторов принудительного сча стья, умельцев возводить дворцы на болотах.

Например, вот это: «Жизнь можно унизить, искалечить, ис казить, в конце концов отнять, но пока она есть, даже в самом последнем углу, на исчезающе малом пространстве последней свободы, она полна собой: своей мыслью, любовью, надеждой, своей единственностью, своим цветом».

Знают и они. Оттого и боятся Дедкова.

ЧЕЛОВЕК НА ФОНЕ

Одневниках Игоря Дедкова

В1921 году Александр Блок, вспоминая Пушкина, сказал: «Его убило отсутствие воздуха». В том же году Блока не стало — он умер от загадочной «сердечной» болезни спустя три года и девять месяцев после Октябрьского переворота.

Наш современник Игорь Дедков накануне своей безвре менной кончины вспоминал и цитировал последнее стихотво рение Блока: «Но не эти дни мы звали…». «Мы тоже впра ве спросить себя, оглянувшись: а эти ли дни мы приближали своим трудом в меру малых своих сил? Да и просто жили, ра стили детей, — ради них ли?»… Дедков умер от удушья (бук вально так) в конце 1994 года, не выдержав и четырех лет в атмосфере «новой России». Ушел как Блок — отчетливо со знавая, от чего гибнет: «Народ, общество начинают чувство вать, что над ними совершается новое насилие, что у них от бирают лучшее из того, что было достигнуто, а худшее продолжает воспроизводиться в едва обновленных, а то и на глых формах…».

«Иногда так отвратительно — понимаешь, почему уходят люди. На таких условиях — не хотят жить».

Масштаб и значение Дедкова — литератора, мыслителя, об щественного деятеля — оценивать будущим поколениям. Для всех, кто знал его в годы «демократических» перемен, он до последнего дня оставался совестью России, едва ли не единственным в эту пору наследником подлинно демократического духа русской лите ратуры. Смерть уравняла его с великими классиками.

С судьбой и мироощущением Блока у Дедкова в эти годы осо бенно много совпадений.

Оба решительно и даже вызывающе приветствуют народный порыв к обновлению. «Не стыдно ли прекрасное слово “това рищ” произносить в кавычках?» (Блок в январе 1918 го). «Де мократия в таком государстве, как наше, должна начинаться с недемократических действий» (Дедков в конце 1980 х).

Оба призваны революционными событиями к общественной деятельности, заседают в комитетах и комиссиях, пытаются на править поток перемен в осмысленное и гуманное русло.

Оба в какой то момент, примерно за два года до смерти, вдруг затоскуют об одном. Блок вспомнит Толстого, с которым «умерла человеческая нежность — мудрая человечность», а Дедков — давний разговор с другом поэтом Владимиром Леоновичем «о благе одной только человеческой мягкой, неофициальной интонации».

В конце пути Блок признается: «Вообще, я бесконечно отя желел от всей жизни… Мы заседаем, пишем всякие воззвания, не знаю, будет ли от них прок». А Дедков испытает «ощущение бесполезности всего (и записей — тоже). Напрасность».

И оба на краю могилы — об очищающей силе совести как последней надежде для тех, кто останется жить после них…

Кому то хотелось бы считать, что все это надуманные или, как минимум, случайные совпадения. Что между теми, кто узурпиро вал власть в октябре 1917 го, и теми, кто разгулялся в стране после августа 1991 го, нет ничего общего. Больше того, первые и вторые враждебны друг другу, как антагонистичны эпохи, ими олицетво ряемые. И если одного русского писателя убивают большевистс кая диктатура и террор, а другого демократия и свобода — что ж, это их, писателей, собственный выбор, их, если хотите, истинное лицо… Не сомневаюсь, что так или примерно так рассуждали в редакции «Нового мира», по иронии судьбы публиковавшего са мое, может быть, убийственное свидетельство о дважды растоп танной стране.

«Какая разница, в какую сторону ломают живое — влево, вправо ли…»

«Многие, наверное, поняли теперь, что было пережито в Рос сии в семнадцатом—восемнадцатом годах: тогда гнули страну в одну сторону, теперь — в противоположную».

«Как и прежде, человека тащит государство, только теперь — в капитализм».

«Опять к всеобщему благу — через насилие. Ничего нового. Одно и то же, только разные слова, разная идеологическая упа ковка».

Главное, на что Дедков открывает глаза читателю: и тогда и теперь источник беды — не демократия в собственном смысле этого слова (каковой Россия еще не видела) и не «дурной» на род, которому будто бы «дали волю». Совсем наоборот. «Ра зыгрывается старый, испытанный российский вариант, освящен ный традицией: на глазах у нации выходящие из под контроля

начальствующие лица управляют (или пытаются это делать) стра ной, насаждая повсюду себе подобных и лично преданных. Под разными названиями, но восстанавливается, регенерируется все та же структура и система, пренебрегающая строительством жиз ни снизу».

Организованность и агрессивность «демократов», отсутствие какого либо сопротивления со стороны партийных функционе ров, изощренная (почти не замеченная большинством людей) подмена лозунгов и ценностных ориентиров в ходе переворота почти сразу навели аналитиков на мысль, что замысловатый сце нарий «нашей странной революции» (выражение политолога Дмитрия Фурмана) мог быть детально проработан в каких ни будь штабах. Что послужило организационным ядром нового правящего класса: горбачевский ЦК? КГБ? объединившиеся представители сразу всех советских «элит», включая комсомол, профсоюзы и т.п.? Или, как допускали некоторые, советская но менклатура за определенную мзду подчинилась западным режис серам?

Дедкову чужды конспирологические измышления. Он не дает ответов на подобные вопросы, даже не ставит их в своем дневни ке. Его больше интересует другое: судьбы людей — вольных и невольных участников событий, уровень сознательности обще ства, реальное состояние страны и народа.

«…Из абсурда — в абсурд, — вот эволюция нашего отечества за последние год два. Могучий демократический интеллигентский хор наконец то смолкает. Осанна демократии кончилась, огляде лись: где она? Прокричали всю Манежную площадь, клочья слов облепили гостиницу “Москва”, прилипли к стенам Исторического музея и Кремля, к крыше Манежа, — и что толку? Вспоминаю, как объявляют, что у микрофона Валентин Оскоцкий, и он грозит ся госбезопасности и еще что то обличает. А забыть ли, как руко водил скандированием толпы Бурбулис, как раскачивал ее и орга низовывал, по слогам выкрикивая и повторяя: “Сво бо да! Сво бо да!” (Таким же образом единым криком кричали: “Долой! Позор! В отставку!” . Менялись только имена.) Почему то мне было неприятно и на площади, и на писательских пленумах, и по телевидению наблюдать, как ораторствовали иные знакомые люди. Они делали вид, что эта их деятельность продолжает предыду щую, а для меня эти половинки не совмещались».

Знакомые всем лица, символизировавшие для Дедкова в те дни глупость, предательство, продажность, пошлость. Ельцин, обеща ющий в разных городах «по возвращении в Москву немедленно отправить самолетом 20 миллионов рублей на зарплату». «Рас толстевший» Гайдар, которого Дедков знал близко, еще недавно работал с ним в одном журнале, и оттого «все предприятие, во гла ве которого он поставлен» кажется «какой то умственной, теоре тической затеей: вот приняли на редколлегии его, Гайдарову, ста тью, и теперь вот печатаем, да не в журнале, а — по живому, впечатываем в тело, плоть России». А.Н. Яковлев, полагающий, что только слоны не меняют своих убеждений, а вот люди должны меняться. («Слону, думаю я, нельзя менять своих убеждений — иначе он не выживет, погибнет», — с грустной иронией отклика ется Дедков.) Лацис, Нуйкин, более мелкие… Достаточно просто включить телевизор: «режиссер ТВ Комиссаров… снял фильм о любви и добре — такова была “тематика” вечера. В обсуждение по фразе другой вставили Л. Сараскина, И. Ракша, З. Богуслав ская и другие интеллектуалы и знатоки вопроса. (Далее Дедков поясняет, какие там шли «дебаты», но для нас, кто во всем этом по уши, пояснения излишни.) …Я иногда представляю себе будущую жизнь в России, — если победят нынешние господа, — и я в ней не хочу быть и, к счастью, не буду».

«Или кто то из сегодняшних, обвиняющих, отлавливающих, прокурорствующих, гарантирован от втягивания в жестокость, от приспособления к ней? Боже, сколько героев, знающих, как жить! Боже, где они были вчера? Боже, как неразвито, убого их воображение! Как грубо и бесцеремонно продолжают они худ шее из опыта обличаемых своих предшественников!»

Кругом — отчасти стихийное, отчасти спровоцированное, корыстно подогреваемое — безумие. Глумление над жизнью. И первая возможная точка отсчета, первая опора для сопротивле ния всему этому, пока еще дышишь, — здравый смысл. «Сегод ня рылся в старых газетах, наткнулся на “Известия”, где огром ные фотографии, траурные рамки, кричащие заголовки несут весть о трех погибших в августовские дни прошлого года… Сколько было произнесено высоких слов, и сколько прозвучало прокля тий врагам демократии. Интеллигенция уже почти привычно иг рала тогда ведущую праведную роль. Совсем недавно в какой то газете мелькнул снимок той поры: Ростропович с автоматом и