Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

Так было, когда я въехал в свой старый дом. Летом выгля нешь из дому — все в заботах: почерневшая баба Саша мотается с косой, как смерть, Валентин на крыше чистит трубу, Гриша хро мает со своими бадьями, Павел Михайлович лавы на реке скола чивает — в первую голову для себя и своей Капитолины Ива новны, конечно, но и для общества, — Катерина тащит на спине копну сена, вся в поту… А иначе здесь не прожить. Тут уж поне воле и сам работаешь, да так, чтоб не стыдно перед людьми было.

Что за идиллия, спросят, где в России отыскал я такое место? Не скажу, что не видел здесь вовсе алкашей и бездельников, но и у них, как любит говорить Катерина, должна быть совесть: по обещает что нибудь сделать, спросит под это на бутылку — в другой раз не придет просить, совестно; а иной проспится после дебоша и уж такой виноватый, как собака побитая, даже жалко его… Двери здесь, конечно, запирали, но весьма условно; я как купил дом с продетой через ручку входной двери доской, так не сколько лет этой доской его и прикрывал, уезжая на полгода, на год; рамы — гнилые, пальцем можно выдавить; не трогали! В Москве много чего случилось: путч, обвал рубля, прихватизация, танковая пальба по парламенту, — в моем городе роптали, рас хватывали в магазине соль, собирали на хлеб ельцинские тысячи, а чужого не трогали. Была культурная инерция (то, что следова ло бы назвать «консерватизмом», если бы это слово не гуляло сейчас повсюду в дурных и ложных значениях).

К хорошему легко привыкается. Начали мы понемногу свою дачу обживать, наполнять утварью, а также свозить сюда вещи второй необходимости: устаревшие радиолу, катушечный магни тофон, черно белый телевизор, кое какие книги… Приедешь после зимы: все на местах, занавесочки на окнах, чайник на пли те, любимая кружка на полке, — хорошо!

3 Так было до середины 1990 х. Но кое что менялось и рань

ше. Объявились предприниматели, заезжие и свои. Потянулись в город по гладкой дороге легковушки, набитые китайским това ром, дешевыми ликерами и просроченными шоколадками, а на встречу им — тяжелые грузовики с пиломатериалами. Это было похоже на туземно колониальный обмен. Город традиционно жил

лесом, каждая семья так или иначе связана с лесозаготовками, деревообработкой и плотницким делом, каждая вторая — стро ится. На этом держались и достаток, и сила, и особая стать: что людей, что домов. А тут — что за притча: леса вырубаются как никогда прежде, а город беднеет! Леспромхоз пришел в упадок, идут сокращения, задерживают и без того мизерные зарплаты. Зато расплодились какие то ЗАО и ООО, полируют на вывоз щегольские срубы — для чужих банных утех, пилят дефицитный брус, собирают дверные и оконные блоки… В самом городе ни двери той, ни бруса, ни круглого бревна не найти; а если повезет и случайно набредешь на какой нибудь некондиционный, под гнивший товар, цена зашкалит верхний предел подмосковных строительных рынков. А город то деревянный, нуждается в по стоянном ремонте; молодым семьям нужны новые дома да бани, которые здесь не для баловства ставятся!

Все это я, отчаянно пытаясь в те годы подправить гибнущий дом, испытал на собственной шкуре.

Но это так, к слову.

Осенью 97 го случилась беда: поехал Валентин с другом Ива ном и еще кучей народу на дальнее болото за клюквой (это кило метров тридцать от города), да там и остался. Говорили, что му чился животом после нитратного арбуза, все норовил от компании отстать; на выходе с болота хватились — нет человека! Опыт ный охотник Иван Алексеевич рыскал по окрестностям до ночи, после вернулся домой за собаками — и опять в лес… Все тщет но. Плохо было у Валентина с ориентацией, понадеялся на свои силы, а пошел, видать, не туда; на север можно сто верст по ле сам да болотам пройти и ни одного жилья не встретить. Опять же сердце на батарейках… Нашли его на сороковой день, уже под снегом.

Лизавета пережила мужа ненамного: что ей было делать од ной в пустом доме? Так и похоронили их рядышком одного за другим.

Тогда же или около того времени скончалась баба Саша. При ехал в ее халупу на постоянное жительство сын Мишка из Мос квы: мужик крепкий, по деревенски сноровистый, но шибко пил. За то, вероятно, и был уволен из армии в офицерском чине — соседи сразу окрестили его Полковником. Сначала слабеющей бабе Саше вроде как радость и подмога, да только Мишка, ос

тавшись без последних тормозов, начал пить еще шибче. А когда пил — становился безумным: отнимал у старухи жалкую пен сию, выгонял на ночь из дому, сам слонялся по соседям, объяв ляя себя то экстрасенсом, то Князем Тьмы, и клянчил на бутыл ку: слюни стекают на воротник, портки мокрые… Раньше, кажется, никто в городе и не подозревал, что может человек до такого состояния дойти; слово «бомж» было здесь не в ходу. Само собой, отыскались у него в разных концах города собутыльники

исобутыльницы: до сих пор их, отщепенцев, никто не привечал, отовсюду гнали и корили, а тут — из Москвы, Полковник, мо жет быть, сам Князь Тьмы! К тому же Мишка не скупился на угощение, когда водились деньги. Превратилась халупа бедной бабы Саши мало помалу в шумный притон. Не вынесла старуха такой жизни и умерла, а следом околела и коза, лишенная ухода.

Мы в Москве про то ничего не знали, готовились к очередно му трудовому отпуску, как вдруг в феврале пришло известие: дом наш взломан и вещи из него повынесены.

Была, как водится, милиция. Местные пинкертоны искали отпечатки пальцев (в тридцатиградусный мороз, сами в валенках

иовчинных рукавицах!), опрашивали соседей. Полковник в те дни отсутствовал — ездил за офицерской пенсией в Москву. Павел Михайлович с Капитолиной Ивановной ничего не видели

ине слышали — да и мудрено было бы: ночи тут глухие, фонарей на улицах нет, а спать зимой ложатся рано. Катерина пинкерто нам тоже ничего не сказала, а в разговоре со мной гадала и на того, и на другого, и на третьего, перебирая всю известную шпа ну. Сварщик Николай, лишившийся к тому времени работы по причине закрытия леспромхоза, не сдерживая гнева, заявил, что на моем месте устроил бы в следующий раз для этих нелюдей какую нибудь «бомбочку». А Ольга Степановна, подумав, об ронила:

—Были бы живы Валентин с Лизаветой, да посматривай в окошко баба Саша — разве бы осмелились при них?

Все лето у меня ушло на укрепление дома. Двери оборудовал крепкими запорами, внутренние помещения заблокировал так, что бы трудно было грабителю шастать из комнаты в комнату, слабые рамы заменил на новые, а к осени вообще забил окна железом: изнутри дом стал похож на мрачное подземелье. Вещи поценнее увезли назад в Москву, кое что отдали на хранение соседям, оста

вив только то, что воров, похоже, не интересовало: рабочую одеж ду и обувь, лопаты с граблями, одеяла с подушками, занавески на окнах, чайник на плите да кружки с тарелками на полке.

И в эту зиму — пронесло.

Да только верно говорят, что беда беду бедой погоняет: слег крепкий сосед Павел Михайлович, стал заговариваться, отвезли его в областную лечебницу. Вернется, неделю другую побудет дома — и опять…

Вследующую зиму высадили мне новую раму вместе с же лезным ставнем. Поживились немногим: с килограмм лежалой муки, полпачки сахару да остатки пшена, рассыпавшегося дорож кой от шкафчика к окну.

Катерина уже ни на кого не грешила. Устало сказала:

— Голодно нынче. В лесу даже совам жрать нечего.

А Ольга Степановна, упомянув про горе с Павлом Михайло вичем, деликатно добавила:

— Хоть он и не любопытный, держался особняком, а все же не посмели бы так нагло при нем то, верно? Все же догляд был!

Приехали мы весной — Капитолина Ивановна уже вдова. Хо дит по огороду все такая же осанистая, виду не подает. Успела еще как то в середине лета мне пожаловаться, что с ее грядки на откры том огороде — в жизнь такого здесь не случалось! — украли средь бела дня несколько гроздочков луку… А к осени и ее не стало.

Вочередную зиму случилась история, над которой уже не зна ешь, плакать ли, смеяться ли. Слепая мать Катерины, спускаясь

вотсутствие дочери из светелки, оступилась в люк и, пожалуй, не собрала бы костей, если бы крышка люка не захлопнулась да не зажала ей ногу. Так и провисела столетняя старуха на одной ноге вниз головой два или три часа, пока не вернулась домой Ка терина. Прописали бабке длительный постельный режим, Кате рина с ней теперь неотлучно, оставляет ненадолго и только по важным делам: за хлебом сбегать, скотину покормить да в цер ковь по великим праздникам… И надо же такому случиться: в собственном дворе подворачивает ногу, и так, что рвет себе жилу. Местный хирург с такой операцией справиться не может — на стаивает на отправке больной в областной центр. Катерина при зывает из за реки подвижницу Ольгу Степановну (а кого еще?), христом богом молит посидеть с ее матерью, пока саму ее отве зут оперировать да лечить…

— И вы согласились?

Не слишком уместный, конечно, вопрос, но не беспредельны же силы человеческие!

— Да как откажешь? Сижу с бабушкой ночью, а она: «Там, в шкафчике, графин есть… Налей рюмочку». Выпьет рюмочку, скажет: «Ты хоть песни то какие знаешь? Споем давай!». Так всю ночь и поем…

Все это мне довелось услышать поневоле: приехал в самые новогодние праздники, потому что в многострадальном доме моем на сей раз, не сумев выломать дверь, разобрали по бревнышку простенок. И выгребли — все.

После этого из райотдела милиции, прокуратуры и суда мне в Москву до мая слали письма. Вора поймали и судили: он ограбил еще два казенных учреждения. Им оказался неизвестный мне рецидивист двадцати лет от роду. Меня приглашали в качестве потерпевшего прибыть из Москвы на судебные заседания; я бы и поехал, но повестки приходили, как на грех, ровно через неделю после самих заседаний. В последнем конверте лежала бумага с сопроводительным письмом: «Такой то районный суд направля ет копию кассационной жалобы такого то осужденного. Вы име ете право подачи возражений на жалобу в срок до такого то чис ла».

Привожу саму жалобу с сохранением орфографии автора:

«Касационая жалоба Я (такой=то) был осужден (таким=то) райнарсудом к 4

годам лишения свободы с отбыванием наказания исправитель= ной колонии общего режима. С приговором (такого=то) рай= нарсуда по моему делу я не согласен по следуещим причинам:

1. Количество продуктов похищеных мною в столовой боль= ницы и школы интернат завышена очем я говорил на предва= рительном следствии и на суде. Я также указал какие про= дукты небрал. Свидетель Лукина сама показала что ревизия у нее была в августе или в сентябре (она сама точно не зна= ет) а кража мной была совершена в октябре. Я неисключаю что к этому времени у нее небыло недостачи. А согласно на= шему законодательству любое сомнение трактуется вполь= зу обвиняемого. Количество продуктов питания в школе ин= тернате также завышено что касается постельного белья и брюк школы интерната то я их вглаза не видел. Что касает= ся продуктов питания похищеных школы интерната в ночь с

27 на 28 декабря, они были все изъяты утром сотрудниками милиции прямо вмешках в которых они были похищены.

2. Сщитаю что внося мне приговор суд также завысил мне срок наказания. В связи с этим прошу уважаемую колегию внемательшим образом расмотреть мое дело и снизить иск по фактической стоимости похищеного а также снизить срок наказания».

Хотя о моем доме тут даже не упомянуто, вынужден признать: у меня тоже давно не было ревизии. Так что против «касационой жалобы» я возражать не стал.

4 Как то попалось мне на глаза в газете «Труд» интервью изве

стного социолога, директора ВЦИОМ Юрия Левады, в кото ром тот отмечает в качестве одной из главных сегодняшних черт общества «усталое безразличие». И тут же заявляет: «Еще де сять с небольшим лет назад экономическая реформа, приватиза ция представлялись в массовом сознании чудодейственным сред ством быстрого омоложения общества — чуть ли не по рецептам “Конька Горбунка”. Раз — и мы все живем богато и счастливо. Мифологичность нашего массового сознания идет из глубины веков. Но чудеса бывают только в сказках».

Меня всегда умиляла логика наших «прорабов». Сначала на род для них — быдло, не знающее своей пользы, его надо не щадно стегать и гнать галопом в единственно верном направле нии. Затем мало помалу проясняется, что народ у нас действительно незрелый, но несколько по другому: верит в «Конька Горбунка», в молочные реки с кисельными берегами, торопится невесть куда (наверное, в свое светлое будущее!), ког да надо бы постоять да оглядеться… Бывает, что то и другое мы успеваем услышать из одних и тех же уст.

Так было когда то с большевистской утопией, то же повтори лось с рыночной. Оказывается, неразумные пастухи с их длин ными кнутами тут ни при чем, это у самого стада, прости госпо ди, зуд какой то, заставляющий его шарахаться из крайности в крайность. Порочное племя!

Хотелось бы знать, чье «массовое сознание» считало прива тизацию «чудодейственным средством омоложения общества»?

Наверное, так считали, как обычно, лишь те, кому было положе= но или выгодно так считать; те, что в очередной раз произвели корыстный опыт и осуществили над жизнью насилие. И кто же это за нас решил, что мы все — плотники, сварщики, учителя, инженеры, артисты, все все — должны отныне только торго вать, торговать, торговать? Почему не велят поголовно торго вать шведам или, к примеру, англичанам? У каждого народа своя доля. Русский человек силен совсем другим…

Как бы там ни было, заявляю ответственно, что ни у одного из представителей «массы» в моем родном городе, живших от меня поблизости, таких настроений не было. Никогда, ни на один день не впадали они в ребячество по поводу рынка, приватиза ции и прочего.

Поймите, друзья, я ведь вам рассказываю не о каких то зам шелых «совках». Это партия СПС (преемница «Выбора Рос сии» или чего то там) открывает нам Америку: нужно де рас считывать в жизни только на себя, на свои силы, тогда все будет окей! Да ведь мои то герои — что при Советах, что теперь — всю жизнь только на себя и рассчитывали. Непоседливая Кате рина, хромой Гриша, плотник Иван, великая заботница Ольга Степановна… От кого им было подачек ждать — думаете, со ветская власть была к простым людям очень щедра? Они что, ели чужой хлеб? Было ли чему их учить и переучивать професси ональным плутам и переквалифицировавшимся в наперсточники завлабам?

Жители моего города всегда рассчитывали только на себя да на бескорыстную помощь ближнего, такого же труженика, как они сами. Всего достигали тяжким трудом. И достигли таки. Взять хотя бы совесть — это ведь не эфемерная вещь, как иногда думают. С некоторых пор мы, «продвинутые», и слово то это употреблять стесняемся: не нужно стесняться! Совесть, точно, должна быть у каждого. Может быть, в рамках американского или какого нибудь еще сознания совесть и нашла себе более «политкорректный» эк вивалент; где то, может, жизнь с самого начала шла по другому пути; а в условиях России совесть всегда была материальной си= лой. Без нее откуда бы эта стать, это достоинство, что до сих пор изумляют всякого, кто впервые сталкивается с моим городом?

Не удержусь, расскажу свежую историю. Как то по дороге из Москвы подсаживаю голосующих на обочине юношу и девушку

вярких модных курточках. Оказалось, ребята — столичные жители, а в дальние края их привела любовь к путешествиям и (вот уж совпадение!) писательству. Парнишка служит курьером

вкакой то московской фирме, в отпуск объезжает с подругой автостопом глухие города России (на осмотр каждого — пол дня) и создает, ни больше ни меньше, «Вольную энциклопедию: все регионы России»! Тут же мне был подарен томик этой чуд ной книжки, изданный в 2002 году, а в ней среди прочего — описание моего города: «Первое, что бросается в глаза приезже му — чистота и опрятность городка. Все улицы и тротуары чисто выметены, прямо сверкают. Большинство домов окрашено в яр кие цвета, что еще больше придает городу праздничность и на рядность…». Про другие города и веси (в «Энциклопедии» бо лее 600 статей) таких слов я не нашел. И как изящно, заманчиво: просто ехать с любимой девушкой по стране, пересаживаясь из машины в машину, бесхитростно писать про все, что видишь, и издавать свою энциклопедию! Мог ли сам я в молодости мечтать о таком?

Так что и я, как видите, не ретроград. Свобода мне мила и очень даже дорога. Просто случилось так, что по гладкой дороге прикатило в мой город бесстыдство.

Половину большого дома, где жили Павел Михайлович с Капитолиной Ивановной, приобрел приезжий из большого горо да — вроде бы врач. Великолепные гряды в один год беспово ротно заросли сорняками. Целое лето в жуткую жару и сушь, когда в окрестных лесах пылали пожары, новый хозяин жарил с гостями на огромном костре шашлыки. Возразит соседка Кате рина, скажу я, предостережет из за реки Ольга Степановна — ноль внимания. А к концу лета, когда шумные гости уехали, Врач сошелся с Полковником. И вот уже прямо через мой двор сквозь худые заборы пролегла от Врача к Полковнику пьяная тропа, а под самыми окнами каждое утро — свалка подозрительных ап течных пузырьков. Плотник Иван (самому уж за семьдесят, ноги пухнут, радикулит прихватывает) носится через огороды от Пол ковника к Врачу и обратно: у одного голодную собачонку покор мит, у другого посмотрит, чтобы плитку не забыл выключить, спичку не обронил — еще спалят себя ненароком заодно со всей округой! Городскую шелупонь теперь притягивают в равной мере оба дома: если крепко спит Полковник — начинают колотить

сапогами в дверь Врача, хоть в час ночи, хоть в четыре утра; Ка терина выбежит, накричит на них, усовестит, да надолго ли хва тит одной Катерины? Поспешно продает свою половину дома, нашла другой, за несколько кварталов отсюда.

Мне говорят:

— Беда, теперь у вас одна надежда — хромой Гриша. Он человек положительный, безобразий не допустит.

Но я уже представляю, как с каждым годом желанный спаси тель будет территориально оказываться все дальше: через дом, потом через два дома, через три, на другой улице, за рекой… А окрестности стремительно заполоняет безымянная темная сила: точно накрывает город мутная волна половодья.

От этого не спрячешься даже на другом конце города ли, стра ны ли. И любой подвижник, будь у него хоть стальные жилы, в одиночку надорвется. Тут бы лучше собраться вместе да посчитать свои силы. Ольга Степановна с братом Николаем, Гриша с семьей (у него подрастают сын и дочь), Иван Алексеевич со своей стро гой супругой. В доме покойных Валентина и Лизаветы обоснова лась как будто серьезная, работящая молодая семья — пока вре менно, снимают, а вдруг и останутся тут? Катерина с матерью, может, раздумает переезжать… Нас еще много, очень много.

ВРАЖДЕБНАЯ ТЕРРИТОРИЯ

1 Один швед, влюбленный в Россию интеллектуал и журналист,

в годы перестройки собрал несколько наших бедных частных из дателей, выпускавших допотопными методами вполне стоящие журналы, и подарил им роскошный по тем временам компьютер с соответствующими программами. Абсолютно бескорыстно. Он полагал, что совершенная техника объединит пропадающих эн тузиастов, улучшит полиграфическое качество их продукции, ук репит позиции на рынке и позволит выжить.

Результат был прямо противоположный: неплохо до тех пор относившиеся друг к другу московские журналисты жестоко пе рессорились, заодно возненавидев отчего то своего благодетеля. «Да мы каждый себе на такой компьютер заработаем, и даже получше!» — говорили некоторые с обидой. Издания их боль шей частью погибли, а «ничейный» компьютер так и остался не востребованным.

—В нашей стране живут вообще то неплохо, — расте рянно признавался мне после этот швед. — Но бывает, что несколько соседей складываются и покупают, к примеру, очень дорогую стиральную машину самой современной модели. И тогда все жильцы дома собираются на первом этаже в прачеч ной и долго эту машину рассматривают и обсуждают. А затем дружно осваивают. Никто и не думает обижаться. Это выгод но! Почему такое невозможно у вас, в стране гораздо более бедной?

Швеция, уж известно, страна социалистическая, а мы в Рос сии это слово с некоторых пор ох как не любим!

Вспоминаю сценку в парикмахерской в первые годы ельцинс кого правления. Сидит мирная очередь, в основном из пожилых людей; заходит с улицы ватага подвыпивших молодцов:

—Эй, красавицы, обслужите по быстрому!

—Да почему вы? — пытается возразить кто то. — Сейчас моя очередь!

—Ты, старый совок, чем всю жизнь занимался, а? Правиль но, работал. Как весь советский народ. Протирал штаны. А нам некогда, мы — зарабатываем! На себя, понял?