Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

и больше не болит.

Свобода та, хоть и «не болит», суть «свобода страдания». Сочувствие «без меры упорного» сердца всему, что в сочувствии нуждается.

Вижу: давно идете, в гору стволы креня.

В вашем добром народе не хватает меня…

Каменные ступени, дымные облака.

Здесь, на краю терпенья, и постою пока.

Темно? Заумь?.. Может, так бы оно для меня (по недослы шанности) долгое время и было, если бы сразу не подступило близко. Случилось в эти годы, что я осмелился предать огласке кое какие подробности жизни литературно журнальной среды, бросил вызов «самой беззащитной мафии» — спасая честь жур нала, в котором и после ухода продолжаю себя числить (и буду числить до конца) — и на время оказался в изоляции, полива емый клеветой из луженых глоток. Старые знакомые не то что бы отвернулись, но как то осторожничали, не желая ссориться из за меня (да хоть и из за правды!) с влиятельным кружком. Как обронил, тайно назначая мне деловую встречу, некий поэт и публицист с диссидентским прошлым, прославившийся в годы оны безоглядностью: «Давайте не будем их раздражать!» И я относился к этому с пониманием, старался обходить даже близ ких людей стороной, чтобы не делать им и себе больно. И вдруг, в самый глухой и тоскливый момент, — звонок от едва знако мого тогда со мной, уж точно ничем мне не обязанного Леоно вича: «Позовешь на чашку чаю?»

И мы сидим заполночь у меня на кухне, разговариваем — общих предметов и без литературы хватает: Леонович, оказы вается, и плотник и печник, а я тоже пристрастился к строи тельным работам в своем Солигаличе, где владею старым до мом, — и он, глубоко вздохнув по обыкновению, начинает читать:

Сплю и складываю печь. Просыпаюсь от догадки дыма женские повадки глиной кирпичом облечь.

Днем уверенно кладу путь лукавый из под свода: эта гибкая свобода любит крепь и тесноту.

Эта воля любит власть, а не хочет из палатки в борова подпечья пасть,

чтобы, сделав три охватки, небольшую дать свечу, вновь нырнуть — а там из плена вырваться восьмиколенно…

Или — многого хочу? Или ты еще сырая? Вновь не сплю, перебирая всю тебя по кирпичу…

— Что это? Откуда? — изумляюсь я. — Да не было ли та кое чудо — печка, выросшая до громады бытия, — где то напе чатано?

Оказывается, было, и книга та, еще прежде им подаренная, стоит на моей полке!

Вот уж поистине — ленив и нелюбопытен… Именно тогда я сказал ему от всего сердца одну странную

вещь, которая с любым другим литератором, пожалуй, тотчас бы меня развела, а с ним — сдружила навек. Произнес почти не думая: что похож он на знакомого мужика из моего Соли галича, дельного плотника, живущего на задах огородов; что смотрю сейчас на Леоновича — вижу дядю Василия, а при еду туда, перекликнусь с ним через грядки — сразу, навер ное, с грустью вспомню Леоновича и то, как сидели мы на этой кухне за чаем…

— Вот этого я от тебя и ждал! — ответил он просто.

В другой раз, прочитав мой роман «Письмо из Солигалича…» (общие наши, костромские же края!), подарил «Хозяина и гос тя» — первого еще издания, в мягкой обложке. Надписал: «Сер гею Яковлеву, который прячет поэзию в прозе, — Леонович, который делает наоборот». Про «наоборот» — это, конечно, с подначкой сказано, но когда же русская поэзия бегала от «неиз бежного Некрасова»?

Трудный с воздуха мусорный дух. Печь не топлена. Пусты бутылки. Ребятенок полутора двух на соломенной голой подстилке.

Что тут, право? Такой кавардак! И мальчишка зареван. Однако

он кричит — по карельски, никак? — ох, по русски совсем: — Идинаккуй!..

Народ говорит — поэт слушает. Иногда что то напишется, иногда просто отложится и вспомнится по случаю. Едем с ним как то в мос ковском метро, обреченно уставились на пестрящую безобразными рекламами стену вагона. Он, нарочито кому то подражая:

— Отворотясь не насмотрисся!..

И сразу — легче. Пока есть на такое народный ответ, еще не все потеряно. (Это вошло в стихи: «брезгливая роскошь, как вялая сы тая страсть — // на “новую жизнь” не насмотришься отворотясь».)

И вот какая тонкость какой иглой блестит: сперва убили совесть, теперь изводят стыд —

Вот замысел программный… За стыд, за совесть — на кусок свободы срамной, несчастная страна!

Другое из устно цитированных мне Леоновичем народных речений: «Ведь даю ему, в три руки даю!» Услышишь — и весь русский космос как на ладони.

И словесности изящной далеко до этих пор.

А вот его собственное, между прочим брошенное в разговоре: «Он мог говорить о приемах живописи как о способе жить, о том и другом — как о божественном предопределении». Это о Пав ле Флоренском. Я не удержался, сразу записал, после вставил в новый роман (не от себя, от персонажа), и теперь обязан предуп редить: где бы ни услышали (а такое следовало бы повторять и повторять, печатать аршинными буквами!), знайте: это сказал Леонович.

И подобного высказано, спето, выстрадано, прожито им — немеряно.

Надо ли удивляться, что его не частые и совсем не громкие вы ступления собирают полные залы? (Это в наши то дни полнейше го, казалось бы, игнорирования всего, что связано с поэзией!) И ладно бы ностальгирующих старцев шестидесятников, нет — бо лее всего юных дев да безусых юнцов. Пылают и бледнеют, слу шая, и загодя дошептывают хорошо, видно, знакомые им свето носные концовки…

Книга стихов «Хозяин и гость» дважды выставлялась на Гос премию. Леонович заранее объявил, что деньги, если таковые окажутся в его руках, пойдут все без остатка на святое дело — воскрешение памяти загубленных в тюрьмах и лагерях литерато ров (чем поэт, добавлю от себя, и без того самоотверженно зани мается многие годы)… Время спустя я навел справки: да, «там» Леоновича знают и стихи его ценят, но сама книжка членам вы сокой комиссии не показалась — издана, видите ли, бедновато.

Что верно то верно: «Не злодей я и не грабил лесом, // Не расстреливал несчастных по темницам…». С чего в нынешней России шиковать?

В этом мире, густо заселенном шарлатанами, Леонович — работник. В Карелии и на Соловках кладет печи, ставит дома и часовни, мостит дороги и перекрывает кровли храмов. В кост ромской деревне учит в школе детей (да так, что дети уже и не отпускают, расстаться не могут). Со мной однажды заехал в Со лигалич, побыл в гостях каких то полтора дня — успел луг выко сить и лавы на реке построить, до того прочные, что и весенним

половодьем не снесло: теперь вся округа белье полощет и воду бе рет, заезжего поэта поминает… А как иначе? Киньте ка взгляд кругом: строить и строить! Из недавнего письма, об одном лишь сезоне: «Я объездил полгубернии: Вохма (Никола), Пыщуг, Чух лома, Нерехта. Промелькнул в Москве — летали в Ереван — Карабах…». Среди созданного в последние годы — пронзитель ной силы и нежности книга писем в прозе и стихах, рожденная поздней любовью, — многажды в терзаниях переписанная, затем растасканная разными изданиями на куски (грешен, и я руку при ложил), и в конце концов просто брошенная в сотнях страниц спу танных машинописных копий и черновиков. До того любить жи вую жизнь, чтобы отложить написанное, можно сказать, кровью, пренебрегая издательской суетой, — это тоже Леонович.

Все долг! «Поистине долог. И неустраним. И прекрасен». Это из Дедкова (и он, наверное, «прятал поэзию в прозе»). А вот из Леоновича: «Нравственная нагрузка на одного может или долж на быть в сотни раз больше той, которую мыслят как норму». Проза поэта или трактат мудреца?

Но я начал с образа. Хочется снова и снова — о радости встре чи со светлым человеком. Радость эта, слава Богу, не в прошлом, а здесь, рядом: стоит лишь снять трубку — и услышишь его лег кий, бодрый, призывный голос. И непременный рассказ про то, что где то далеко от столиц русские люди живут, работают, тво рят; что — не пропадем, только бы нероботь не одолела («неро боть гнобит работника», — из самых заветных находок Леоно вича). С обязательным «Будем живы!» в конце…

Услышу, конечно, — если не пустился Володя в очередное странствие по глухоманям России, из которого уж наверняка вер нется еще более мудрым и просветленным.

Только раз я живу, только раз я умру, А потом я воскресну во Имя Твое.

Чтобы стать таким, нужно не просто много силы и доброты. Нужно быть Поэтом.

«КОГДА НИБУДЬ, В НЕВЕРОЯТНЫЙ ГОД…»

Лицом к лицу с поэтом

В давно подаренной мне Володей Леоновичем книге есть удивительное стихотворение, посвященное судьбе грузинского классика Галактиона Табидзе:

ТАВИСУПЛЕБА

Узнает все и переврет колпак ученый.

Горячкой белой тот помрет, а этот — черной.

Зажарят одного в аду, другого — заморозят.

Япостою — я сам уйду. Его — увозят.

Ятень — далёко — на краю — сторожевая.

Нельзя стоять, где я стою — земля кривая.

А правый небеса коптит — и нету сладу!

Галактиона тень летит ввысь — по фасаду.

Чей стыд ты искупил, старик, — и — в небо?

Семь лет перевожу твой крик:

—Тависуплеба!

Всноске дан перевод: «тависуплеба» по грузински — сво= бода. А слова «чей стыд» подчеркнуты рукой автора, и к ним

от руки же сделано примечание: «Наш общий (кроме Л. К. Чуковской). 17.3.59 Галактион выкинулся из окна больницы, когда пришли его подписать под осуждением Пастернака. Борис Леонидович этого не знал».

—Володя, ты много переводил Галактиона, других гру= зинских поэтов…

—Не только грузинских. Но авторы не всегда узнавали себя

вмоих переводах. Один мне телеграфировал: напиши, дай ка кой нибудь знак, чтобы я опознал оригинал, с которого ты пере водил! Первое поражение у меня было с Сильвой Капутикян. Я то не считаю, что это было поражение, но она сказала: «Ну, знаете! Уж Белла переводит вольно, а вы — не знаю как… Я наших детей не узнаю!».

—Дети?!

—Дети — это и есть переводы. Когда то я написал «Права отцовства»:

Сама природа перевода — прямая женская природа.

И ты, как женщина, бранил любя того, кто непреклонно родную мысль заронил

вжизнедарительное лоно…

Ив этом больше правды, чем шутки, ибо входишь в такое тесное отношение, становишься таким ответственным… Когда случилось идиотское перестроение — не перестройка! — на шей жизни, посчитали, что переводы как таковые не актуаль ны, что это не важно, не будет продаваться и т.д. Чистоган по борол и переводы, и оригинальную поэзию. В те годы в издательстве «Столица» должна была выйти моя книжечка сти хов. Началось с того, что редакция привлекла Володю Соколо ва в качестве дегустатора, а тот взял за пуговицу меня и обязал представить рукопись. Я Володю очень уважал и любил и с удовольствием это сделал. Но тут началась перестройка. Мне врали, что уж на меня то у них бумаги хватит. На самом деле бумаги хватило на другие вещи. А мою книжечку выкупили и

издали мои друзья, Коля Герасимов и Эсфирь Семеновна Кра совская. Втайне от меня. Мне эта книга была подарена на день рождения.

—Та, что вышла в 1993 году в издательстве «Праминко»?

—Да. В Доме Марины Цветаевой. Я им предлагал назвать издательство именем директора: «Эсфирь». Так красиво! Не дер знули…

—Что они еще издавали?

—Очень многое! О Цветаевой, о ее окружении; тут и зару бежье, и подаренная музею знаменитая эмигрантская коллекция Варсано… Ее хотел оттягать в свой фонд Никита Михалков, но он не знал характера Надежды Ивановны Катаевой Лыткиной. Она была военным хирургом и после войны совершенно случай но получила квартиру в цветаевском доме — в нижнем этаже, окнами во двор. Дому очень повезло. Это была энергичная жен щина и человек культуры. В свое время дом Цветаевой сохра нился лишь потому, что она не позволила его сломать. Привлек ла вахтанговцев (театр), привлекла писателей… Она умела сплачивать людей. Прекрасно знала историю цветаевского се мейства, в том числе бытовую, которая у нас не была в чести. Анастасия Цветаева была ее подругой. Кстати об Анастасии… Помню, когда я и Тамара Жирмунская впервые пришли к ней с мечтой о музее — а жила она на Тверской, напротив глазной боль ницы, в коммуналке: длинный коридор, десяток звонков на обо дранной утепленной двери… — когда только заикнулись об этом, она нас осмеяла: «Дети! Вы не знаете, в какой стране живете! В этой стране никогда не будет музея Марины Цветаевой!»

—А с Алей, дочерью Марины, ты встречался?

—Нет, ее не знал. Зато знал Журавлевых, с которыми она дружила. В семье Журавлевых царил, можно сказать, цветаевс кий культ. А бывали там и Ариадна, и Пастернак, и Ахматова… Их квартира была центром притяжения культуры. Как спуска ешься с Нового Арбата в улицу Вахтангова (теперь Большой Николопесковский переулок), их дом первый налево. Там был особый воздух. То, чем красна Москва. Такими стариками, таки ми домами, такими традициями. Сейчас ничего не осталось — какой то офис, решетки на окнах… Отстоять цветаевский дом и открыть музей помогли многие хорошие люди. Из писателей — прежде всего Роберт Рождественский. Славный был человек…

—В самом деле?

—Да. Добрый, простой. Он, конечно, был запряжен ко ренником в советскую тематику. Возможно, был когда то на пуган — существовала и такая версия. Но в таланте ему не от кажешь. У него был талант песенника, простого выразителя простых народных чувств. И спасибо ему. Как писал его друг Евтушенко, «рассматривайте временность гуманно». Любая временность должна быть рассмотрена гуманно. Что касается меня — я уже давно ни в каком союзе не состою. Как они дра лись в перестройку, писательские «вожди» Черниченко с Бон даревым! Нагло, прилюдно. Один другого стаскивал с трибу ны. Это была война за писательский дом, за имущество, за власть… Именно в тот день я им оставил свой билет — чтоб никогда больше не стоять рядом с ними.

—Твое «Терпение свободы» — тоже перевод? Мне нравит= ся это многозначное сочетание слов…

—Нет, это моя собственная выдумка.

—А вот это:

Вижу: давно идете…

— …в гору стволы креня. В вашем добром народе не хватает меня…

Нет, тоже мое.

—Для меня они почему=то эмоционально связаны с тво= им грузинским циклом.

—Знаешь, у меня есть такое стихотворение…

Кривое дерево реликтовых и ревматических пород из карликовых эвкалиптовых застряло посреди болот.

Чуть дышит травяное черево перегорающей земли. Терпения кривое дерево расти расти, боли боли.

Пошли, творенье, силу сильную ему достойно дорасти — листами, корнем, древесиною молочной вяжущей кости.

Ошиблось не столетьем — эрою. При мне, живом, стоит и мрет.

—Сломи! Сдери мне шкуру серую! — не вытерпело и орет.

—Терпи. Куда терпенье денется

и кто усвоит подвиг твой — укоренится и оденется кривою серою корой?

Примерно одно и то же, да? Где то еще у меня есть об этом… Ну, конечно, «свободы черная работа» — это не раз использо валось: один критик озаглавил моей строчкой свою книжку, дру гой — статью. С этого стихотворения, кстати, я начал публико ваться в «Новом мире».

—Еще при Твардовском?

—При Твардовском. В середине 1960 х, Твардовский был в силе… Боже мой, Сережа, сколько времени я живу на свете! Сколько народу ушло — сплошной реквием. И какого народу!

—А у меня по аналогии с «терпением свободы» вдруг воз= никло: «страх свободы». Хотя ты вообще=то один из самых бесстрашных людей, каких я знаю. Имеет ли смысл говорить на эту тему?

—Ну, знаешь… Раньше у нас было не так много свободы, чтобы успеть обрести страх. Но теперь, когда мы хлебнули этой вот «свободы срамной»… Теперь ее, свободы, в самом деле мож но бояться. «Подождите! Прогресс подвигается, // И движенью не видно конца: //Что сегодня постыдным считается, //Удосто ится завтра венца»… Николай Алексеевич Некрасов, «Современ ники». Там у него, ни много ни мало, обсуждается проект Всерос сийского Дома Терпимости. Мы это дело еще не «двинули на всех парусах», как пророчествовал Некрасов, однако уже близко к тому, назрело! А между тем русский народ всегда отличался если не целомудрием, то, во всяком случае, стыдливостью. Когда я