Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

Где то Достоевский писал (привожу по памяти), что доволь но и десятой доли забеспокоившихся, чтобы и остальному боль шинству не видать чрез них покоя. Речь шла о вопросах обще ственных и нравственных, о тревогах пореформенной поры. Трудно переоценить, насколько важно было произнести такое в России XIX столетия, возложив именно на интеллигенцию, «луч ших людей», ответственность за будущий ход событий (к сожа лению, интеллигенция не оправдала всех надежд). Но за про шедшее время страна все таки не стояла на мертвой точке. И позитивным итогом большого пройденного пути можно считать то, что сегодня беспокойства лишь одной десятой кажется недо статочно. Именно за годы объявленной свободы и попыток про рыва к демократии стало видно, что этого для нормальной, не стыдной жизни слишком мало.

Хотеть и мечтать не вредно, да только есть ли сегодня в Рос сии реальные предпосылки к становлению гражданского обще ства? Думаю, их значительно больше, чем полагают разочаро ванные итогами реформ скептики. Порукой тому состояние умов новых свободных граждан, о чем шла речь выше. Скептики на помнят, как на выборах 1993 года иррациональный народ наш отчего то вдруг предпочел разумному Гайдару кривляку и шута Жириновского. («Россия, ты сдурела!» — бросил тогда народу один из прикормленных новой властью интеллигентов.) А я воз ражу, что таким образом народ лишь выразил свое отношение к политическим наперсточникам и указал тогдашней власти на под ходящих ей партнеров. Скептики посетуют на низкую активность населения на выборах, а я возражу, что в определенных условиях молчание просто кричит (как безмолвствующий народ в «Бо рисе Годунове» Пушкина), и то, например, что за ельцинскую конституцию, которая после известных октябрьских событий не могла не быть принята, проголосовало подавляющее меньшин ство (если к тем, кто голосовал против, добавить непришедших), для меня — факт обнадеживающий, свидетельствующий о само уважении российских граждан. Так можно проследить всю исто рию минувших полутора десятилетий — и многому, за малым исключением, найдется объяснение, ничуть не умаляющее дос тоинства россиян.

Другое дело, что в современном мире молчание — не самый действенный политический инструмент, а брезгливое неучастие

может обернуться социальной катастрофой. Такую мысль, такое со знание как раз и призвана была донести до созревшего для демокра тии российского населения европеизированная интеллигенция.

Но — не донесла.

К нашей реальной интеллигенции (как когда то к реально= му социализму) может быть предъявлено немало счетов. Пос ледние двадцать лет стали для нее не только очередным этапом морального растления, но и, по сути, годами без творчества — выбито из колеи, может, не одно творческое поколение. Почти вся энергия расходовалась на борьбу с призраками. Только из бранным натурам удавалось творить — создавать вокруг себя иную, человечную реальность, но достигалось это ценой такого нечеловеческого напряжения, что именно в пору наших свобод лучшие русские люди стали один за другим уходить из жизни. Мне лично раньше других приходят на ум имена двух мыслите лей и общественных деятелей, людей кристальной цельности и чистоты, безвременно сгоревших в чадном пламени этих лет, — Виктории Чаликовой и Игоря Дедкова. Будь они сейчас с нами, окажись перестроечная интеллигенция побогаче такими личнос тями — мы могли бы, думаю, чувствовать себя как общество куда увереннее и защищеннее... Потому что люди эти избежали само го большого греха интеллигенции, родовой печати, какую носит она столетиями: неверия в свой народ, о благе которого она на словах печется, недоверия к нему.

Из этого недоверия когда то вырос большевизм, открыто объявивший войну своему народу. Из него же по привычке исхо дили и те, кто пришел к власти в 1991 году и кто эту власть иде ологически обслуживал. Потому то и пометил народ этих «де мократов» кавычками, а методы их охарактеризовал как большевистские.

За Ельциным можно числить одну несомненную заслугу: как Жириновский в эти годы претворял в смех агрессивные и шовини стические настроения и тем отдалял опасность фашистского пере ворота, так Ельцин, вольно или невольно, разоблачал образ «отца нации», сам принцип авторитарного правления в России. И в этом президент оказался мудрее и человечнее не только своего окруже ния, но и изрядной части интеллигенции, настойчиво толкавших его к другому: к правой диктатуре. Тоскуя по гражданскому обще ству, эти радетели свободы и демократии отчего то двинулись к

нему самым сомнительным путем. «Отсталый» народ был пере строившейся интеллигенции (только только распрощавшейся со своими партбилетами) глубоко противен: «эти тупые негодяи ува жают только силу»; а значит — их нужно заставить жить под новым ярмом. На смену большевистскому должен был явиться пиночетовский террор, и базировался бы он, конечно, на «либе ральных ценностях».

Я бы сказал так, что экстремистски настроенная часть нашей интеллигенции первая решила стать «крутой», а уже за ней потя нулись и «братки», учась у нее бессердечию и беспринципности. (Задним числом вспоминается, конечно, многоумный Иван Кара мазов, своим «все позволено» открывший дорогу Смердякову.)

Своей кульминации и своего логического тупика это порочное направление достигло в середине 1990 х годов. Именно тогда я с изумлением слышал отовсюду: Ельцин, «наш президент», непо пулярен, поэтому во имя свободы и демократии надо любыми средствами не дать народу возможности выбора. Россию фак тически отбрасывали на десятилетия назад, возвращая народ к традиционному, имеющему глубокие корни отношению к власти как к игу, которое надо пережить, постаравшись не погубить душу и не утратить разум.

Сказанное не означает, конечно, что я желаю интеллигенции смерти. Как раз наоборот: я хотел бы видеть черты подлинного интеллигента, то есть разумного и ответственного гражданина, в каждом соотечественнике.

А пока интеллигенция существует как сословие, у нее, говоря словами старой песни, «есть еще в жизни дела». Одно из них — доказать всем и каждому, что свобода в России не обязательно должна вести «к лакейству перед чужой мыслью», о чем сокру шался еще Достоевский. Что она дана нам для жизни и творче ства. Что воля каждого гражданина, независимо от его полити ческих взглядов и убеждений, заслуживает прежде всего уважения, а затем и того, чтобы быть услышанной, воспринятой и, по возможности (если она не ущемляет воль и интересов дру гих членов общества), осуществленной. И задачей демократии должно быть не подавление этих разных воль, не подгонка их под шаблон очередного «самого прогрессивного учения», а выра ботка механизмов наиболее полного выражения и максимально возможного осуществления.

И если уж интеллигенции в России на роду написано учитель ствовать, то учить она, мне кажется, имеет право лишь одному: «Поверьте, ваше личное и общее благо зависит только от вас. Совсем недавно вы отстояли возможность самим выбирать свою судьбу. Воспользуйтесь этой возможностью сегодня, иначе зав тра вам придется подчиниться чужой воле. Вокруг вашего выбо ра нагнетается много страстей, на вас льются потоки лжи и гря зи, вас совращают обещаниями и подачками, даже угрожают. Вообще, “пудрят мозги”. Что ж, это и есть реальная демократия. За вами — здравый смысл, жизненный опыт и интуиция. Что выберете, то и будет».

Перефразируя блистательную Викторию Чаликову, можно еще добавить: ведь ту свободу, которая может быть нами осознана, у нас никто не отнял.

Когда эти слова дойдут до каждого — тогда то и будет у нас гражданское общество.

ДЕМОКРАТИЯ И РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА:

ПРЕРВАННАЯ ТРАДИЦИЯ

Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли ее продемонстрировать нашей юной, но уже, как мы вновь с радостным удивлением убедились, дос таточно окрепшей демократии?

Из открытого обращения группы российских писателей к правительству 5 октября 1993 года

Это место для Вашей рекламы.

Надпись на пустой странице журнала “Новый мир”

1 Демократия — это глубокое общественное расслоение, вопи

ющее неравенство вплоть до формирования могущественных пра вящих «элит», с одной стороны, и полного обнищания значитель ной массы населения — с другой.

Демократия — это разноголосица мнений, столкновение по зиций, непрекращающиеся в обществе раздоры и конфликты, доходящие в парламентах до рукопашных схваток, каковые по читаются уже едва ли не свидетельством цивилизованности и гражданских свобод.

Демократия — это вынесение политики и экономики за скоб ки общественной морали.

Демократия — это разгул коррупции.

Демократия — это свержение всех авторитетов, кроме авто ритета денег.

Вот некоторые составляющие того образа демократии, который (не будем уточнять, под каким знаком) сложился к концу второго тысячелетия в западном мире и уже лет пятнадцать активно внедря ется (иногда с оговоркой «за неимением лучшего», но чаще с полной уверенностью и даже упоением) на просторах России.

Немаловажную роль в формировании такого, мягко говоря, ис каженного идеала демократии в головах российских граждан сыг рала критика демократического наследства классической русской

литературы XIX века, развернутая по стопам возвращенных в эти годы широкому читателю сборников «Вехи» (1909) и «Из глубины» (1918).

Цель настоящей статьи — напомнить, что русская литерату ра давала уроки иной, подлинной демократии, по которой тоску ет нынче Запад и от которой самоуверенно и брезгливо отвора чиваются архитекторы «демократической» и «свободной» России.

2 Реакция веховцев на революционные события в России нача

ла XX века исторически объяснима и оправданна. «Интересы распределения и уравнения в сознании и чувствах русской интел лигенции всегда доминировали над интересами производства и творчества. Это одинаково верно и относительно сферы матери альной, и относительно сферы духовной: к философскому твор честву русская интеллигенция относилась так же, как и к эконо мическому производству». Эти строки Н.А. Бердяева выражали, можно сказать, ключевой пафос «Вех». «Если из двух форм че ловеческой деятельности — разрушения и созидания, или борь бы и производительного труда — интеллигенция всецело отда ется только первой, то из двух основных средств социального приобретения благ — именно распределения и производства — она также признает исключительно первое», — вторил Бердяе ву С.Л. Франк.

Нельзя не признать своевременность этих обличительных ре чей в преддверие катастрофы 1917 года. Но в целом «Вехи» не были, да и не могли стать однозначным отрицанием исканий де мократически настроенной русской интеллигенции. Сурово кри тикуя «идеологию, в которой центральное место отводилось про блеме распределения и равенства, а все творчество было в загоне», Бердяев тут же сожалел: «Такое отношение загубило философс кий талант Н.К. Михайловского, равно как и большой художе ственный талант Гл. Успенского». А Франк, рассуждая об «анти культурной» (в его терминологии) деятельности русской интеллигенции, о ее «нигилистическом морализме», невольно сби вается с предзаданного пути, когда говорит о народниках (а народ никами, притом закоренелыми и упорными, была, по Франку, вся русская интеллигенция начиная с 70 х годов XIX века), и у него

вырываются сочувственные и даже восторженные слова: «если в программу их деятельности входило, как существенный пункт, распространение народного образования, то здесь, как и всюду в народничестве, культура понималась исключительно утилитар но; их вдохновляла не любовь к чистому знанию, а живая лю= бовь к людям, и народное образование ценилось лишь как одно из средств (хотя бы и важнейшее) к поднятию народного благо состояния; облегчение народной нужды во всех ее формах и каж додневных явлениях было задачей жизни этих бескорыстных, исполненных любовью людей». (Курсив мой. — С.Я.) Начал за упокой, кончил за здравие; и разве не убедительно? Разве обра зованность народа противостоит европейскому «чистому поня тию культуры», или разве «живая любовь к людям» на весах цен ностей европейского (христианского) гуманизма меньше «любви к чистому знанию»? Разве «поднятие народного благосостояния» не залог свободного творческого развития личности, ее внутрен него совершенствования, за что и ратует более всего Франк?..

Не будь веховцы так увлечены спорами с вульгарными револю ционерами материалистами (спорами, повторюсь, для того време ни важными и необходимыми), они бы разглядели в русской лите ратуре XIX века ясные и отнюдь не «нигилистические» ответы на многие мучившие их вопросы. Но таково уж неизбежное свойство полемической борьбы: больше всего в ней страдает истина.

Отважусь на эксперимент. Предложу читателю угадать, какую фазу исторического пути России описывает следующая филиппика:

«Вся реформа наша представляет собой бессовестный торг, — торг народной душой и народным достоянием... Формы старого строя сдерживали проявления многих русских свойств, вводили их в принудительные границы. Падение этих обветшалых форм при вело к тому, что русский человек окончательно разнуздался и по явился нагишом. Злые духи, которых видел Гоголь в их статике, вырвались на свободу и учиняют оргию. Их гримасы приводят в содрогание тело несчастной России».

Звучит современно, не правда ли? Не хватает одного двух ново дельных словечек — и готова картина разорения и вырождения стра ны, представавшая нашему взору в минувшие годы, с небольшими вариациями, со страниц печатных изданий самого разного толка.

В этой цитате я позволил себе одну замену: поставил «реформу» вместо «революции». Высказывание взято из статьи Бердяева «Духи

русской революции», написанной по горячим следам 1917 года и вошедшей в сборник «Из глубины». (Это здесь, между прочим, Бердяев скажет, что «Гоголь был художником зла», что «народо поклонство Достоевского потерпело крах в русской революции» и что в духе Толстого «ничего не было от духа Христова».)

С каким чувством это писалось тогда — понять нетрудно. Может поражать, однако, насколько легко приложима бердяев ская критика к сегодняшним общественным и духовным процес сам, идущим — если верить людям, уповающим на новые време на, — как раз в обратном, угодном для веховцев направлении! Причем приложима не формально, а по существу, по внутренне му содержанию этих процессов.

Время похищает или переворачивает смысловые координаты минувших полемик, оставляя нетронутыми лишь вечные жизнен ные ценности. Беру на себя смелость утверждать, что, доживи ав торы «Вех» до наших дней, их оценка происходящего пошла бы вразрез с их же собственными постулатами, столь энергично заяв ленными в начале XX века. Переадресовывая бердяевский приго вор, мы куда меньше грешим против истины, чем те, кто вопреки всем ощущениям своим упорно держится буквы старых теорий.

И еще одно забывают мнимые («наоборотные») последовате ли «Вех»: писалось то все это с глубочайшей, до надрыва сердеч ного, болью, потому что не только о Гоголе, Достоевском, Тол стом, русской интеллигенции, но прежде всего — о себе. Веховцы оставались истинными русскими интеллигентами, страдательно и самоотверженно откликавшимися на болезнь века и пытавшимися хотя бы такой крайней ценой — ценой самоотречения — привлечь общественное внимание к нависшей над Россией угрозе.

Не случайно же оговорился Бердяев, понося в 1918 году Льва Толстого: «Он много сделал для разрушения России. Но в этом самоубийственном деле он был русским, в нем сказались роко вые и несчастные русские черты».

3 А теперь послушаем тех, кто, по меткому выражению Бердяе

ва, «окончательно разнуздался и появился нагишом» в 1990 е годы. Показательна в этом отношении эволюция журнала «Новый мир», при Твардовском и какое то время при Залыгине высоко

державшего демократическую планку. Перелистаю наугад не сколько номеров, приметных особым ожесточением ревнителей новой веры (о причинах этого скажу позже).

«Но с чем мне трудно согласиться, так это с тем, что автор, судя по всему, считает Льва Толстого все таки христианином, — вальяжно рассуждает в отклике на книгу М.А. Поповского не кий А.В., — в то время как великий писатель в своих религиоз ных исканиях вышел, и далеко вышел, за пределы не только Пра вославия, но и христианства вообще (то, что он продолжал ссылаться в своих построениях на Иисуса, еще не делает его хри стианином)».

Отсылки к Бердяеву здесь нет. Вообще ни ссылок, ни собствен ных обоснований. Можно предположить, что вчерашнему дисцип линированному комсомольцу, а сегодня столь же добросовестно отбивающему поклоны в церкви А.В. стало просто боязно сосед ствовать с пораженным в правах Львом Толстым: как никак клас сик был отлучен, а «органы не ошибаются!» Ложные доносы ради перестраховки — дело в наших краях обыкновенное.

Алла Латынина в статье «”Патент на благородство”: выдаст ли его литература капиталу?», напечатанной в том же ноябрьс ком номере «Нового мира» за 1993 год, сокрушается:

«Казалось бы, вторая половина XIX века, после александ ровских реформ, когда в литературу пришел разночинец, сам учен ный на медные деньги, должна была изменить точку зрения на предпринимательство и человека, всего добившегося своими ру ками. Но ничего подобного. Глеб Успенский, Решетников, Слеп цов, Гаршин стенают о нищете и страданиях бедняков и об= личают, как раньше любили писать, “буржуазное хищничество”». (Курсив мой. — С.Я.)

(И то сказать: из нынешних то, на медные деньги ученных, кто сразу разобрался, что к чему, — не стенал, не обличал, а только поддакивал — тот теперь как сыр в масле катается!)

Так, Глебу Успенскому, продолжает критик, «законная дея тельность» собственного его персонажа Мясникова «видится...

хищнической, разрушительной, причем особую неприязнь вызы вает у писателя нравственное отупение героя: почему, мол, тот не испытывает никаких угрызений совести, когда “прикоснется сво ими капиталами к дремучему темному бору... — и глядишь... ос талось голое изрытое место”».

В самом деле: чего было волноваться? Ведь поднатужились через сотню с лишним лет — и на том самом голом изрытом месте новый грабительский разгул сумели учинить.

Вот и чеховский Лопахин наконец то предстал перед про свещенным читателем «во всей своей цивилизаторской миссии: да, мужик, не аристократ, но и не хам. Собственник — да, пред приниматель, капиталист. Основа надежности и устойчивости общества».

Все это — взгляд ретроспективный, из сегодняшнего дня, оговаривается Латынина. «Нужно пожить в обществе прину дительного равенства и всеобщего рабства (даже рабством не обеспечившего, впрочем, социальную справедливость), в обще стве нещадной эксплуатации человека тоталитарным государ ством, чтобы ретроспективно увидеть в ненавистном отцам и дедам эксплуататоре и денежном мешке несостоявшегося спа сителя нации». Совсем другое, замечает критик, смотреть в упор на нынешнего бизнесмена, который «вульгарен, хищен, крими нален». Современному писателю нелегко разглядеть «носите лей высокой этики предпринимательства» в окружающей жиз ни, как не разглядели их в своем времени ни Достоевский, ни Гоголь, ни Толстой, ни Успенский, ни Чехов. Даже если бы Ус пенскому доказали, что Мясников — объективно прогрессив ное явление, разве бы он возлюбил тотчас Мясникова? Ведь «есть точка зрения экономики. И есть — непосредственная нрав ственная реакция».

Позиция, казалось бы, миролюбивая и взвешенная. Но ме шают проговорки, новые шаблоны, нагулянная интонация.

«Признаюсь, я и сама подбросила несколько поленьев в тот костер, на котором сжигался хлам «общих мест» вроде пустых словес о гуманизме русской литературы и ее антибуржуазном характере... Не скажу, что я об этом жалею».

Страх «общих мест», в самом деле, глубоко сидит в авторе: так и сквозит порыв закавычить не только «буржуазное хищни чество», но и «нищету» со «страданиями», и «бедняков», и, уж конечно, «гуманизм»... (Капиталист как основа надежности и устойчивости общества — это настолько свежо, что в кавычках не нуждается.)

Слова не виноваты, когда их «используют» и «употребляют», так ли, этак ли. «Для чистых все чисто», сказано в Библии. Отдав